Последние блоги


Проползая между машинами

Раскалённый пыльный воздух, вонь выхлопного газа, бензина, под коленями — мягкий от зноя асфальт столичной улицы. Безногий парень в выгоревшем камуфляже переползает от одной машины к другой. Они надолго застряли в «пробке». Инвалид тянется к открытым окнам, хрипло повторяет одну и ту же фразу:
— Помогите ветерану Новороссии!
Многие водители делают вид, что не слышат, брезгливо отворачиваются от осунувшегося загорелого лица, хотя парень не пьян. Вот белобрысый юнец в «порше кайен» включил громче музыку – такой не бросится защищать русских за границей, будет спокойно учиться, отдыхать в клубах, делать карьеру. Вот ухмыльнулись, переглянувшись, два кавказца в «кадиллаке». Но многие суют мелочь, чтобы откупиться от чужого несчастья. Он замечает красивую шатенку лет двадцати в «ситроене». Тонкие черты лица, выразительные карие глаза. Изящная рука роняет в его снятый берет купюру. И парень с горечью думает, что мог бы сейчас идти по улице с похожей девушкой. Если бы не та сумасшедшая поездка, после очередной накручивающей телепередачи, если бы не то сообщество в интернете, набиравшее добровольцев. Он националист, он хотел помочь своим соплеменникам, оборонить от неведомых бандерофашистов, которые готовы убивать за русский язык. Потом, уже в Украине, узнал, что большинство тех, с кем воюет, говорят на русском языке. Но ему уже объяснили, что дело не только в этом, что здесь мы защищаем Россию от Америки.
Машины начинают медленно двигаться, нищий вынимает деньги из берета, нахлобучивает его на голову. Отправляет монеты и мятые купюры в карман. Сегодня выручки мало – значит, хозяева будут недовольны. Он боится побоев. Когда в родном селе, куда вернулся безногим, понял, что не выжить, решил поехать в Москву. Какое-то время был за сторожа в офисе патриотической партии, ютился под лестницей на раскладушке. Потом его вежливо выпроводили, наняв здоровых охранников. Он решил вернуться домой, но в ожидании поезда, на вокзале напился. Очнулся в каком-то подвале, без документов. Чернявый золотозубый громила сказал, что «обрубок» должен побираться, выручку сдавать. Пытался бунтовать, его избивали. Сейчас инвалид знает, что один из подручных хозяина следит за ним из «ауди», припаркованной у тротуара. Не сбежать.
Поток машин опять застывает перед светофором. Парень сдёргивает с бритой головы берет, ползёт на проезжую часть:
— Помогите ветерану Новороссии!
Снова безразличие или жалостливые взгляды. Но вот один водитель, примерно его возраста, протягивая деньги, с уважением говорит.
— Молодец. Я тоже хочу на Донбасс рвануть.
Парень хочет остановить его, крикнуть:
— Посмотри на меня, дурак! Не боишься вернуться таким? Это сейчас тебя заманивают, а потом плюнут и отвернутся.
Но молчит — ему кажется, что унизит себя признанием ошибки. Опускает голову и ползёт дальше. Кажется, что жаркий июльский день бесконечен, как неиссякаем поток машин. Парень чувствует головокружение. Ему хочется укрыться в траве за оградой близкого парка, где радужным веером рассыпается фонтан. Но рёбра помнят удары хозяйских ботинок. За ним по-прежнему наблюдают – цыганистый надсмотрщик облизывает мороженое, но его глаза не отрываются от раба.
Пожилой мужчина за рулём «инфинити» кажется инвалиду знакомым. Известный журналист, не раз выступал по телевидению, призывал ввести войска в Украину. Его слова особенно зажигали, звали совершить что-то великое, необыкновенное, преодолеть себя прежнего. Светлый восторг любви к родине, к своему народу просыпается в усталой душе парня. Забыв о своих сомнениях, он тянется к окну, к родному профилю журналиста.
— Здравствуйте!
Тот бросает удивлённый взгляд.
— Мы знакомы?
— Ваши выступления… это замечательно! Может быть, из-за них я на Донбасс поехал.
— Вы там воевали? Восхищаюсь! Вы наш русский герой! Подвижник! – Журналист открывает дверцу машины, крепко пожимает руку калеки, проникновенно говорит. – Держитесь! Империя не забудет!
Раздаётся заливистая трель мобильника.
— Простите, это по работе. — Журналист захлопывает дверцу, подносит к уху телефон. Вспыхивает зелёный сигнал светофора, и парень едва успевает выбраться на тротуар. С трудом возвращается к реальности, словно побывал на сцене, сыграл роль.
…Вечереет. На дорогу ложатся тени. Загораются фары машин. Но сквозь монотонный шум улицы всё ещё слышен усталый протяжный голос:
— Помогите ветерану Новороссии!

© Влада ЧЕРКАСОВА

Часовой

— Ленина пойдёшь охранять, — хмуро сообщил Славке атаман. Стоял в дверях с заиндевелой, как у Деда Мороза бородищей, в камуфляже, с автоматом.
— Я в церковь собрался! — Возмутился Славка. — Завтра Рождество Христово! Никого другого не нашёл? Чеченца отправь.
— У чеченцев свои порядки. Ты же знаешь…
Да, шестеро добровольцев с Кавказа, хотя и числились в отряде, расквартированном в селе Терновка, атаману подчиняться не хотели. Жили на отшибе, как волки. Куда-то уходили, что-то привозили, никому не отчитывались. А Славка с атаманом были земляками, с одной станицы под Волгодонском.
— Ты не думай, что бесплатно. Получишь за Ленина, как за боевые, — убеждал атаман. — Понимаешь, если что-то с памятником случится, ко мне вопросы будут. Я же знаю наших охламонов, перепьются, а ты — нет. Ильича в соседнем селе ночью взорвали. В другом — голову отбили. В – третьем, краской облили, и дрянь какую-то написали… А в церковь под утро зайдёшь, куда она денется? Теперь церквей не сносят.
— Зато при Ленине сносили. — Заметил Славка.
— Ну это когда было. Теперь красные и белые заодно. И вообще, приказы не обсуждают.
— Слушаюсь, ваше благородие. — Съехидничал Славка. — Ваше сиятельство. Орден хочешь заслужить «за приятную беседу»?
Это он стих смешной вспомнил про «ряженых»: «Шёл казак куда-то вдаль, на груди была медаль «За отвагу», «За победу», «За приятную беседу»… Но атаман стишков не знал, иронии не понял.
— Хватит кобениться, выручи как земляк. На кого мне надеяться? Завтра поговорим. Выпьем за праздник.
— Выпьем. — Примирительно сказал Славка. Атаман удалился. Славка глянул в окно — во дворе бегал Бус — серый пёс, похожий на лайку. Уши домиком, хвост бубликом, глаза раскосые и весёлые. Мышковал как лиса — подпрыгнет, лапами снег пробьёт и суёт морду — ищет добычу. Бус достался Славке вместе с чужой хатой — когда приехал, жилья не было, сбил замок на чьей-то двери — не в поле же куковать. А во дворе ему навстречу поднялся на ноги, шатаясь, худой цепной пёс. Вот сволочи хозяева, подумал Славка, бросили собаку подыхать. Он отвязал Буса, открыл для него банку тушенки, воды налил в чашку. Ожил зверюга, теперь такой резвый, волчком крутится, но страшно боится ошейника. Пробовал Славка его привязывать — Бус при виде ошейника летел со двора, как пуля.
Славка зажег керосиновую лампу, света в селе давно не было. Отразился в мутном оконном стекле — худое лицо с резкими чертами, блестят темные глаза под чёрной, низко надвинутой папахой. И безответным вроде не выглядит, а вот поручают чёрт те что. Ладно, вернётся домой, будет что рассказать. А кому рассказывать-то? Жена ушла, когда он в Москву на заработки уезжал. Там Славка несколько лет в охране асфальтового завода отсиживал сутки через двое. Потом вернулся, дом подремонтировал, устроился комбайнером в соседнем акционерном обществе, зарплата копеечная. Однажды узнал, что в селе казачью организацию создали — атаман из местных, директор клуба. Был обычный мелкий чиновник — серый костюмчик, дряблая физиономия с приплюснутым носом, и вдруг на тебе — шествует навстречу Славке в казачьей форме, при шашке и нагайке, бороду кудреватую отпустил, взгляды строгие мечет из-под бровей. Тут в районе их клуб передумали ликвидировать, раз пошли смотры казачьей самодеятельности да собрания, куда ездило начальство. Село стали снова станицей именовать, пусть и не официально.
У других в округе тоже патриотические организации были, но не умели бурную деятельность демонстрировать, как атаман — тот ещё о каждом своём чихе в газету писал: то конное состязание провели — это на пяти-то лошаденках, то с детьми «Зарницу» организовали, а прошлой весной накатал обращение к президенту, всецело одобряя и приветствуя присоединение Крыма. И хотя президент, разумеется, о районной газете и слыхом не слыхивал, из области атаману присвоили звание — Заслуженный работник культуры, что предполагало какие-то льготы.
Славка в казачью организацию вступил почти сразу, он от прадеда много слышал о своих предках. Прадед умер на сто седьмом году, когда Славке одиннадцать исполнилось, но многое успел рассказать правнуку. Родители Славкины часто ссорились, сына отправляли к родным. Прадед ковылял по саду, опираясь на две дубинки, вырезанные из орешника. «Как лыжник я», — сам над собой посмеивался. Но всё успевал — и за пчельником следить, и сараи ремонтировать. Готовила и дом вела его дочь — Славкина бабушка, той было за шестьдесят. Муж её погиб в Великую Отечественную, оставив вдову с двухлетней дочкой, та её и вырастила и замуж выдала за будущего Славкиного отца. Но тот оказался парнем непутёвым, и Славка только радовался, когда родители отвозили его в старый деревянный дом, где суетилась бабушка, и расхаживал по усадьбе разговорчивый прадед. Ум у старика был ясный, взгляд острый. Когда Славке было пять лет, прадед сделал ему лук и научил стрелять, очень это занятие полюбилось мальчишке. А бабушка была богомолкой, регентом церковного хора. Он до сих пор помнит молитвы, которые она твердила, пока внук играл в горнице на домотканых половиках. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых» — с этих слов начала обучение церковно-славянскому.

Атаман оказался человеком образованным. Славка стал брать у него книги по истории казачества, и словно горизонт шире распахнулся, оглянется в прошлое — а там такая глубина вековая — и рати, и герои, и подвиги, и то, как постепенно вынудили казачество, когда посулами, когда карами, превратиться в слуг государевых. Да так, что теперь они себя не воспринимают иначе, как сословием потомственных пограничников, а не нацией со своими интересами.
Как-то сказал Славке один русский: «Казаки — потомки беглых холопов». «Выходит, вы — потомки холопов не сбежавших», — ответил Славка. Но теперь и те и эти один крест несут.
На Донбасс Славка поехал, думая, что построят они новое государство, пускай и небольшое, пускай и вместе с русаками, но где будет справедливость и порядок. А вышло что: шайка кавказцев — соратники, наркоманы какие-то, алкаши, всем доверили оружие. Нет, конечно, и хорошие люди есть, но главное ведь — идея, основа всего движения, а то, о чём говорил Славке в селе атаман — о народной республике, показалось брехнёй, прикрывающей разборки местных богатеньких и мутные задумки российских спецслужб. Происходящее выглядело, как месть украинцам за Майдан. Собственно, Славке когда-то Майдан понравился, но потом в России стал отовсюду слышать, что направлен он против нашей страны. И поверил. А как не поверить, если каждый день по телевизору твердят одно и то же. И даже на сайтах националистов, которых он единомышленниками считал.
…Главное, сражаться за правое дело. Но оно вообще правое тут или левое? Вчера видел танки с надписью «За Сталина». Слушаешь ли выступление на митинге, читаешь ли газеты — всюду суют «совок», как идеал, как цель. Припорошат речами о народовластии, а везде рыла «регионалов» — выходцев из КПСС.
Обрывками вспоминались рассказы прадеда, как расправлялись большевики с казаками:
— А потом побросали и мёртвых, и раненых в одну телегу и повезли на кладбище. Свалили в могилу, а оттуда один из казаков пить попросил.
— Там крови много, пей. — Отвечали большевики.
Красные в казачьей крови выкупались. А теперь говорят, что Новороссия нас примирила. Славка по жизни не раз встречал таких патриотов, которые признавались, что хотя их родные отсидели, и Ленина и Сталина нужно простить, второго тем более — он, дескать, фашизм победил и Россию поднял из руин. А какой ценой? Угробив половину народа.
С атаманом Славка спорил. Тот сам был когда-то коммунистом, и для него тема противостояния красных и белых осталась болезненной.
— Я память своих предков не предам. За то, что коммунисты над казаками творили, всё советское нужно с лица земли стереть. – Твердил Славка.
— Я сам казак! — Бубнил атаман. — Коммунизм в Россию врос, мы с ним сроднились. Я в компартию искренне вступил, ничего с этого не имел.
— Идеология российская по отношению к нам не изменилась, по-прежнему для власти казаки — расходный материал, — возмущался Славка.
— Там, на Донбассе, мы сможем себя проявить как строители своей республики. — Обнадеживал атаман. — С идеологией собственной, с нашими традиционными ценностями.
… И вот она ценность — всё тот же истукан.
Слишком хорошо знал Славка, что такое большевики. Прадед места для иллюзий не оставил:
— А дядьку моего красные вытащили из хаты, штыками искололи, привязали за ноги к телеге, сел туда один, да и погнал лошадь вскачь через станицу. Нахлёстывает и кричит:
— Сторонись, казак едет!
Поначалу казаков без суда казнили, а через пару дней собрали трибунал из местных босяков и пьяниц, и те к смерти приговаривали или оставлял жизнь за выкуп. У наших родных выкупа не оказалось…
Зачем прадед всё это рассказывал ему, ребёнку? Почему не сберёг от своих страшных воспоминаний? Или надеялся на то, что когда-нибудь Славка сумеет отплатить? Что наступить иное время? А оно уже начиналось. Нет, вряд ли видел прадед так далеко. Просто не с кем ему было поговорить. Бабушка, его дочь, разговоров о политике избегала, говорила, что всех Бог рассудит, что врагов их семейства он давно прибрал. Но рассказы прадеда накапливалось, накапливалось в Славкиной памяти, и стало так, что основой взглядов стала нутряная, звериная ненависть к коммунистам. Славка мог общаться с ними, и говорить, что при «совке» тоже не всё было плохо, но если доходило до спора, вдруг в висках начинало стучать, в глазах темнело, и готов был задушить собеседника.
Те, кто сейчас по донским и кубанским станицам живёт, зачастую по крови не казаки вовсе — потомки иногородних с Поволжья, у них казачьего — одна справа, пошили форму, купили шашки и нагайки, атаманов губернатор назначает. Всё возрождение до недавних пор сводилось к созданию фольклорных ансамблей. Ещё на праздниках казаки за порядком следили, чтобы пьяницы бутылки мимо урн не бросали. И когда на Донбассе началась война, многим показалось, что вот оно — реальное дело. Даже городок один с близлежащими сёлами назвали казачьей республикой. Своя земля. Славка тогда обмолвился: а почему за чужой, за украинский счёт? В России что же, нельзя вернуть землю казакам? У чеченцев — республика, у ингушей — республика, у осетин — республика, у бурят – республика, у якутов – республика, а у казаков — дуля с маком.
— Донбасс тоже территория Присуда. – Констатировал атаман.
— Только вот большая часть наших земель в России… – Уточнял Славка.

И вот идёт он по Терновке на свой проклятый пост.
Занесенные снегом улицы пустынны, редко где горит свет — керосиновые лампы. Больше половины жителей уехали осенью. Не то чтобы боялись, что отключат газ — у большинства были печи. И запасы кое-какие оставались – с огородов. Но опасно стало.
На пороге одного дома стоит местный ополченец Сыч. У Сыча одутловатое смуглое лицо и масляные тусклые глаза. Он крикнул Славке, показывая на Буса:
— Подари собаку!
— Так ты сожрёшь, — огрызнулся Славка. Он слышал, что когда бывают перебои с продуктами, Сыч убивает и ест собак. Мол, мясо жесткое, воняет, но на закуску годится. Славка Сыча презирал.
Встретилась группа молодёжи — ополченцы с местными девушками, хохочут, что-то напевают. Колядуют что ли? Да ведь в такое время и не откроет никто гостям – побоятся.
Славка вышел на площадь. Справа полукругом – сельская рада, дом культуры и школа. Слева дома с темными окнами. За ними белеет поле, растворяясь в сумерках. Но в безрадостной бездне подступающей ночи Славка заметил тёплое сияние, оно даже низкие тучи позолотило — это зажгли свет в соседнем селе, которое украинцы контролировали.
Среди домов стояла старинная церковь с массивной колокольней, в окнах виднелись огоньки свечей. А на площади высился на постаменте стандартный памятник Ленину. Правую руку вождь мирового пролетариата простирал вдаль, левую сунул в карман. На голове кепка, пальто распахнуто, лицо залеплено снегом — может, кто и нарочно снежок бросил. Скрепа новороссийская. Славка обошел кругом объект, заметил у постамента пустую бутылку, из которой торчали две бумажные гвоздики.
Подбежал Бус и, задрав лапу, нахально пометил памятник. Потом умчался с площади.
Славка стал неподалёку, стесняясь своей роли. Поглядывая на церковь, тихо зашептал знакомые с детства слова: «Рождество твоё, Христе Боже наш, воссия мирови свет разума...». В детстве эту молитву просила его петь бабушка, наивно радуясь тому, как внук старательно выводит мелодию, от неё услышанную.
Из-за мелкого сухого снежка вышла девушка. Закутанная в дранный пуховый платок, в длинном старушечьем платье, она смотрела на Славку глубокими карими глазами. Как её зовут? Кажется, Оля. Славка слышал, что весной её увезли какие-то парни с оружием, а через несколько дней вернули, но она сошла с ума, мать не узнавала. Та вскоре и умерла — наверное, не перенесла превращения красавицы-дочери в юродивую. Девушка прибилась к церкви, где её опекала жена местного священника.
Оля оглядела часового, потом подняла глаза на памятник. Быстро заговорила:
— А у него голова пустая, слышишь? В ушах свистит.
Славка прислушался. И впрямь Ленин над ним посвистывал. Может быть, скульптор подшутил? Значит, фигура полая.
— Да, ветер. — Усмехнулся он. — А ты заметила?
— Я всё замечаю. Но там не ветер, у него в голове кто-то сидит, маленький, тёмный.
— Выдумаешь тоже, сказочница.
— Я никогда не вру. Он всё отсюда высвистит, людей, дома, собак, — она наклонилась и погладила вернувшегося Буса. Славка отмахнулся:
— Это в доме нельзя свистеть — денег не будет.
— А денег здесь уже нет. Маме пенсию не несут и не несут.
— Иди домой, а то замерзнешь, — строго сказал он. Вот такие сейчас сумасшедшие — забыла о материнской смерти, а про деньги помнит.
— Ве-ерит в нас несгибаемый Донбасс… — Вдруг тоненько пропела она, и Славка оторопело уставился на юродивую. Собственно от таких людей ждёшь скорее молитв или народных песен, старинных, предвещающих нечто особенное. А эта бедняга, наверное, наслушалась рэпа, который порой гремит из фойе сельской рады.
— Иди домой. — Уже раздраженно повторил он. — Или в церковь, помолись.
— Ага. За тебя, грешника, — весело заявила бродяжка и засеменила через площадь.
Славка наклонился и, схватив Буса за пушистые щёки, потрепал, тот колотил хвостом по снегу.
— Утром дам тебе пожрать, — сообщил он псу. — Только ты ведь от картошки морду воротишь, а тушенки у нас мало. — Нашёл в кармане кусок батона, кинул Бусу. Тот отошёл в сторону и стал закапывать — про запас. Славка поднял голову. Безликий Ленин всё также каменел в своём неподвижном рывке навстречу ветру.
— Сука лысая. — Мрачно сказал Славка. — На хрен ты не нужен никому. Я б тебя сам взорвал.
Мороз крепчал. Сухой снег перестал сечь лицо, словно леской. В небе стояла яркая полная луна. Порой через площадь проходили в церковь люди.
— Часов одиннадцать вечера, — подумал Славка. Он не замёрз, но тянуло в сон. Повыше подняв воротник куртки и прикрыв шарфом подбородок, Славка задремал, его словно мягко толкнуло в тёплую воду бесконечной реки. Услышав мерный шаг приближающейся толпы, он сонно приоткрыл глаза. Мимо тянулся из церкви крестный ход. Золотые огни свечей, зажатых в руках, озаряли лица, поразившие его одинаковой безмятежностью, словно не о чем было им просить Бога, не о чем горевать и тревожиться.
Почему они по-летнему одеты? Ситцевые платья на женщинах, казачья форма на мужчинах, дети в белых рубашонка. И кровь на одежде.
— Кто это? — Спросил он вслух, От людского потока отделился мальчик и пошёл прямо на Славку, протягивая ему свечу. Брови ребенка сдвинулись, он мучительно шевелил губами, как будто стремился что-то выговорить. Но вдруг отступил в толпу.
Крестный ход потянулся прямо в поле, на ту тропинку меж домами в другое село.
— Проснуться, проснуться, — заколотилось сознание, словно в ловушке. Славка открыл глаза, задыхаясь, отшатнулся от постамента, к которому во сне прислонился плечом. Площадь оставалась пустынной. Свет в церковных окнах больше не был заметен — то ли большинство свечей догорело, то ли, тут ему стало жутко, унес их в степь невозвратный крестный ход.
— Я ведь не Ленина сторожу, а чужой мир, где моих предков убивали, едва они вспоминали о том, что не пограничные псы Империи. Часовой чёртов. — Одиночество клонило к философии.

От здания сельской рады шагал высокий мужчина. Когда приблизился, Славка узнал его — из местной интеллигенции, старый учитель. Высокий лоб, абсолютно седые волосы зачёсаны назад, блестит оправа очков. Подошёл, крепко пожал Славкину руку, воскликнул:
— Как замечательно! Это ведь моя идея — поставить часового в Рождество. Среди украинцев есть католики, для них сегодня не праздник, вполне могут что-нибудь натворить.
— Я бы лучше там стоял, — Славка хмуро кивнул в сторону церкви.
— Как сказал Владимир Ильич, религия это род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ. Я лично атеист. Но большинству вера необходима как психологическая опора. Правда, сейчас она стала подпоркой власти. Взять хотя бы Россию.
— Разве вы не сторонник России? — Спросил Славка без интереса.
— Я не слишком доверяю Путину. Но в данный момент, в данный исторический момент, мы должны сплотиться вокруг него против Америки. Если бы не наша борьба, её ракеты уже стояли бы под Донецком.
— К чему Америке ракеты под Донецком? Современное оружие, по-своему смертельное для государства — экономические санкции. Или компьютерные вирусы, которые выводят из строя технику противника, стирают данные и открывают секретные архивы.
— Вы просвещенный юноша. И всё же здесь роют окопы и ходят в атаки, как сотню лет назад. Реальную войну с настоящими жертвами никто не отменял.
Славка хотел усомниться в нападении Америки, но решил, что тогда учитель не отвяжется от него до утра.
— Не замерзли? — Заботливо поинтересовался собеседник.
— Нет, — ответил Славка, хотя морозец чувствовался.
— Держитесь. Скоро утро.
И старый коммунист, козырнув, зашаркал обратно.
Из церкви вышел человек и направился к двери на колокольню.
— Будет звонить, — подумал часовой, зевнул и перекрестился. Из соседнего села уже доносился праздничный перезвон. Славка подумал, что сейчас в такой же церкви молятся о победе тому же Христу украинцы. Кого выберет Господь? На чьей он стороне? Обо всех скорбит, наверное.
Вдруг с колокольни вместо звона донёсся треск и грохот. Славка вздрогнул. На взрыв непохоже. Он бросился туда. Из церкви на шум вышли люди, оглядывались по сторонам. Славка, спотыкаясь в темноте на винтовой лесенке, цепляясь за перила, поспешно поднялся наверх. В темноте грудой лежали колокола с обломившейся балкой, на которой они были подвешены, под ними распластался человек. Славка, выглянув через перила, крикнул стоящим внизу: «Сюда! Звонаря придавило!» Он даже знал этого чернобородого парня из бывших семинаристов — рванул на Донбасс бороться с униатами, и вот как дело обернулось. На колокольню поднялись ещё несколько ополченцев. С бранью, надсаживаясь, стали поднимать, растаскивать колокола и деревянные обломки, чтобы вытащить звонаря, который голоса не подавал и кажется, уже отдал душу. Наконец обмякшее жалкое тело извлекли из-под груды дерева и железа.
В соседнем селе всё ещё звонили. Славка подошел к перилам, с колокольни посмотрел в сторону подсвеченных туч, и вдруг словно открылась перед ним вся Украина — в золотом сиянии над городами и селами, с блёстками куполов среди заснеженных крыш, перекликающаяся голосами колоколов, возносящая хор молитв к небесам. Он медленно спустился вниз, во тьму. На пустынной площади ветер по-прежнему игриво посвистывал в полой голове памятника. «Зачем я здесь? Почему? Кто мне эти люди? Свои? Наёмники, совки, местные отбросы...». Славка огляделся и позвал Буса, тот радостно подскочил к нему. Славка наклонился и тихо сказал:
— Уходим мы, Бус.
Тот, улыбаясь, вилял хвостом.
Славка повернулся в сторону своей чужой хаты, но потом махнул рукой — оружие с собой, паспорт с собой, крест на шее. Поспешно пересек площадь и, нырнув между домами, направился в чистое поле — туда, где исчез пригрезившийся ночью крестный ход. Наст после метели был плотным, идти легко.

© Влада ЧЕРКАСОВА

Экстрим

Рассказ.
* * *
Юлий Борисович любовно перебирал лежащие на столе вещи — кукла довоенных времён, пробитая пулей, погибла её маленькая хозяйка или выжила и сейчас ходит по московским улицам восьмидесятилетней старушкой? Изящный серебряный подсвечник – украшал ли он собой альков аристократки или модный салон, где читали свои стихи будущие классики? Несколько монет — сколько городов, сколько рук они прошли прежде, чем оказаться у него, вот этой, тысяча девятьсот семьдесят пятого года, возможно, расплачивался Емельян Пугачёв? Изящная китайская ваза, медаль, перстень. Предметы не равноценные, но это фрагменты вечности, относительной вечности по сравнению с людьми, чей век короче существования домов, в которых живут, брусчатки, по которой гуляют. Даже расчёска может служить несколько веков, если не сломать намеренно – в одной из витрин его магазина лежит черепаховый гребень, которым, может быть, расчёсывала свои волосы наложница китайского императора. Где та тонкая дева с набеленным лицом — где та горсть пыли?.. Поэтому Юлий ценил то, что почти бессмертно — антиквариат. Сегодня его последним приобретением стала монета. Её принёс интеллигентный старичок, он робко пытался торговаться, показывая господину Рюмину на витрину — ведь здесь такие монеты в три раза дороже. Говорил о том, что деньги нужны дочери на лекарства. Юлий дал ему на сотню больше, чем рассчитывал — он не зверь, верующий человек. Недаром удачу ему принесла старинная рукописная Псалтырь, которую выгодно перепродал.
Почти двадцать лет назад, он — студент-заочник, будущий, но так и не состоявшийся учитель истории, мёрз под деревянным навесом на измайловском Вернисаже, торгуя старинными пуговицами, пряжками, значками, для иностранных покупателей выстроил в ряд матрёшек с лицами политиков, положил на прилавок пару ушанок с красными звёздочками. Однажды к нему подошёл помятый мужик, от которого за версту несло перегаром, и, зазвав Юлия за вешалку, на которой покачивался заячий тулупчик, показал мешок, где была груда старинных книг и несколько икон, мужичок спешил распорядиться бабкиным наследством, явно предвкушая долгий загул и основательный запой. Юлий наскоро пересмотрел книги и иконы, в ценности которых уже научился немного разбираться, рукописный Псалтырь с рисунками привлёк его внимание, он приобрёл товар оптом и с денег, вырученных за книгу, началось восхождение молодого антиквара. Аренда подвального помещения на окраине, потом первый офис в центре.

Сейчас его жизнь обрела долгожданную гармонию, он был доволен всем – и сетью своих магазинов, каждый из которых посвящён одному-двум типам антиквариата – коллекционным и авторским куклам, нумизматике, старинному и сувенирному оружию – сувенирами он тоже не брезговал торговать. Доволен новой квартирой, и автомобилем. И собой, наконец-то не вымотанным работой, потому что подобрал достойных сотрудников.
Высокий, широкоплечий, тёмные ухоженные волосы, бледноватое, с правильными чертами лицо. Возможно, стоило немного сбросить вес, как советовала Лида, двадцатилетняя художница, с которой встречался. Они познакомились, когда Лида пыталась сбыть ему пару своих картин — абстрактную мазню. Юлий предпочитал классическую живопись, и хотя понимал, что и работа абстракциониста может принести прибыль, избегал приобретать такие полотна. Но сама Лида ему понравилась — маленькая, в коротком пальто, но с длинным нелепым шарфом. С рыжими кудряшками из-под берета. Овал лица — сердечком, глаза наивные, нос курносый, подбородок острый. Что-то от эльфа в ней, растерянность перед суровым человеческим миром, у которого нет снисхождения к слабым.
Он видел слишком много красивых вещей, и отдавал должное идеальному. Но внимание вызывали те, в которых была изюминка, уникальность. Вот и Лида, несовершенная, но своеобразная, казалась особенной — он давал ей денег, а она честно старалась сделать его жизнь комфортной — в общем-то обычное семейное партнёрство. Не любит, но, по крайней мере, увлечена, — думал он, считая себя тоже слишком разумным для любви человеком. Главное – взаимоуважение.

Сегодня был субботний вечер, но антиквар не спешил домой. Сидел в кабинете любимого магазина нумизматики, за массивным дубовым столом, в кожаном кресле. Обстановка старинная, в тёмных тонах, создаёт ощущение нерушимого уюта и надёжности. Здесь Юлий чувствовал себя купцом — мудрым и уверенным в себе негоциантом прошлого. Эх, где тот студент, который мёрз на Вернисаже, питался макаронами и боялся ректора? Напротив висит несколько живописных полотен – никакого бурного моря, только пасторальные пейзажи. За спиной – книжный шкаф до потолка. Юлий встал, взял с полки две энциклопедии — «Русские монеты» и «Все монеты мира», чтобы кое-что уточнить – он всегда мог предоставить исчерпывающую информацию покупателям. И тут неожиданно ударил салют. Юлий вздрогнул и сначала разозлился – выбрасывают деньги на ветер. Кажется, сегодня День города. Но потом отодвинул штору и стал смотреть на рассыпающиеся в небе разноцветные огни. Мелькнула несвойственная мысль: почему бы не сменить обстановку? Ненадолго. Что если съездить за границу? В жизни нужно испытать всё, а он, относительно молодой мужчина, обеспеченный, врос в эту груду древностей, живёт, словно призрак в древнем замке. Захотелось навстречу свету, людским голосам, уличной свежести.
Он включил компьютер и набрал в поисковой строке слова: тур, экзотика, экстрим. Замелькала реклама: сплав на байдарках, охота на акул, восхождение на Эверест, сафари по Сахаре. Юлий понимал, что его физическая подготовка после многолетнего сидения в офисе оставляет желать лучшего – время от времени он думал заняться спортом, но всегда откладывал на потом.
И вдруг мелькнула строка: «Туры в Новороссию. 3 тыс.у.е. Четыре дня. Незабываемые острые ощущения. Только для настоящих мужчин».
Новороссия? Тот клочок Украины, где разгулялась атаманщина, где армия и повстанцы схватились не на жизнь, а на смерть? Он редко смотрел телевизор и не следил за новостями. Но мысль о том, что можно, словно зрителю в театре, побывать на войне, и вернуться обновлённым сильными впечатлениями, чувствуя себя побывавшим в клетке с хищниками, вдруг показалась дьявольски заманчивой. Перехватило дыхание от мальчишеского восторга и решимости – да, это риск именно для него, он всегда говорил, что рискует лишь по-крупному. А потом даст интервью паре солидных изданий и привлечёт больше внимания к своим магазинам — не торгаш, а личность. Наутро Юлий заехал в турфирму, где оплатил поездку. Ему пояснили, что для туристов предоставят бронированный автомобиль и двух охранников. Дома он бегло просмотрел рекламный проспект с горящим танком на обложке и романтическим текстом за подписью Зиры Магомедовой о том, что война это больше чем грязь и кровь, это явление сакральное, и всё новое в мире появляется через войну, её территория – священна, как храм, где воины приносят жертвы за свои идеалы. Списала из Интернета – решил Юлий.

Они отправились в Ростов на машине. Спутниками Юлия Борисовича оказались та самая Зира – эффектная молодая брюнетка. Пожилой хмурый мужчина с залысинами и желтоватым лицом, вид у него был столь скорбный, что Юлия так и подмывало спросить, что случилось. И бойкий парень лет двадцати пяти, в камуфляже, с камуфляжным же рюкзаком — всё новое, яркое. Ещё были представители фирмы – шофёр и крупный белобрысый охранник, севший рядом с шофёром.
— Платонов Марк Савельевич, — представился пожилой мужчина своим попутчикам.
— Денис, — сказал парень в камуфляже. У него было красивое загорелое лицо и жизнерадостный взгляд. Зира посматривала на молодого человека с интересом, отчего Юлия ни с того, ни с сего стала мучить ревность. Чтобы отвлечь внимание Зиры от Дениса, заговорил сам:
— Юлий Борисович, можно просто Юлий.
— Цезарь.
— Обычный представитель среднего класса, который решил скрасить свою серую жизнь.
— А я увлекаюсь страйкболом. Решил на войну в реале посмотреть. – Пояснил Денис и поинтересовался у Платонова, — Марк Савельевич, зачем в ваши годы экстремальный тур?
Тот вздохнул:
— Наверное, это странно. Но здесь я хочу забыть о своей потере. Недавно умер близкий человек — супруга. Конечно, столь нелепый способ релаксации можно осудить…
– Нет, я понимаю. – Посерьёзнел Денис.
– А для вас, Зира, это первая поездка? – Попытался привлечь внимание красавицы Юлий.
— Нет, четвёртая. И никогда не возникало проблем. – Гордо ответила она.
Зира сидела напротив Юлия, и он с удовольствием рассматривал её смуглое лицо с тёмно-карими глазами, крупную грудь, обтянутую сиреневым свитером. Ноги в джинсах, по-деловому заправленных в зашнурованные сапожки. Волосы Зиры – чёрные густые, показались ему похожими на гриву холёной вороной лошади. Объездить бы такую кобылку – мелькнуло в голове, и одежда Зиры на миг исчезла.
Переночевали в одной из ростовских гостиниц и продолжили путь. Вот и граница. Миновали таможни – российскую и украинскую. Через некоторое время вылезли размяться в центре посёлка, магазины работали, и Юлию захотелось купить спиртное. Затарился коньяком. Настроение было приподнятым. Мимо прошёл Денис с фотоаппаратом — интересно, какую натуру он надеется отыскать в этой дыре? Вернулся к машине, дождался спутников. Не было только Платонова.
Вдруг телефон Зиры зазвонил, она отошла в сторону, стала сбивчиво отвечать встревоженным голосом. Когда вернулись в машину и двинулись в путь, Юлий придвинулся ближе и заботливо спросил Зиру, где Марк Савельевич?
— Представляете, у него другая фамилия, это какой-то оппозиционер, он хотел покинуть Россию, сбежать, но, видимо, опасался, что с поезда его снимут, вот и приобрёл наш тур. Теперь ищи-свищи его, а у меня могут быть проблемы!
— Зирочка, не тревожься. Пусть твоё начальство тревожится. – Оказывается, Денис тоже расслышал её слова. – Когда вернёмся, охотно дадим показания в твою пользу. Правда, господин Рюмин?
— Разумеется. – И Юлий, пользуясь её растерянностью, покровительственно приобнял девушку. Мысленно он внёс Зиру в свою коллекцию — ничего непристойного, антиквар просто запоминал тех, кто казался ему интересным, и мысленно вешал их портреты в виртуальном музее. Примечал колоритных попутчиков, прохожих, за внешностью которых чудился особый мир. Странно, что Платонов не показался ему своеобразным.
— Но каков наш липовый вдовец! – Веселился Денис. – А мы сразу поверили. Опасный старичок. Интересно, почему за ним гоняются спецслужбы? Пожалуй, написал в своём бложеке «Нет войне!», а на него сразу настучали.
Они въехали в село. На взгорке торчала церковь с пробоиной в стене, дальше щерились руины домов.
— У разрухи есть своя эстетика. Постапокалиптический пейзаж, не правда ли? Разве думали мы, что сможем лицезреть такое собственными глазами? – Рассуждал Денис. Он достал из рюкзака фотоаппарат, и то и дело нажимал серебристую кнопочку на его чёрном корпусе. Машина замедлила ход в начале широкой улицы. Вокруг не было ни души.
— Танчик! – Восторженно закричал Денис, указывая на застывшую, с изуродованной башней машину, которая наискосок перегораживала им путь. – Если родина-мать меня таки затащит в армию, я попрошусь в танкисты.
Денис бегал вокруг, фотографировал. Потом наугад толкнул калитку одного из домов, та со скрипом отворилась. Юлий шёл за ним, сунув руки в карманы. Вместо ощущения новизны происходящего, подступала тоскливая скука. Денис щелкнул окно с жёлтой шторой, свисающей наружу сквозь разбитое стекло. Вдруг окликнул:
— Юлий Борисович, как вам такая композиция?
Антиквар приблизился к Денису и застыл – на земле лежала кукла, одна из его последних покупок, разумеется, оставшихся в Москве. Щекастое большеглазое дитя с простреленным боком, рваное платьице в грязи, на пухлых ножках вязаные пинетки. Откуда здесь она? Нет, конечно, это просто копия. Тогда почему пулевое отверстие там же? Он нахмурился, хотел поднять находку, но охватило суеверная боязнь, словно кукла предвещала беду.
— Мне кажется, она будет выразительнее смотреться, если положить среди кирпичей, вот сюда. – Рассуждал Денис, выстраивая кадр.
Юлий вернулся на улицу, направился к церкви – ему хотелось узнать – остались ли внутри иконы? А может быть, и старинные росписи?
Возле церкви курила Зира. Алые, немного выпяченные губы чувственно сжимали мундштук сигареты. Она смотрела на Юлия прямо, слегка вызывающе, словно к чему-то приглашая. Видимо, легкомысленный фотограф Денис не оправдал надежд.
— Посмотрим церковь? – Предложил Юлий. Дверь в здание была распахнута, порог разбит, и Юлий заботливо подал Зире руку, когда она взбиралась за ним.
— Никогда не заходила в церковь.
— Мусульманка?
— Да. Но я вообще далека от религии.
Стены храма оказались пустыми, возможно, иконы перенесли в другое здание. Они прошли в алтарь. Роспись на стенах действительно имелась, но современная. Когда покидали храм, Юрий намеренно опередил Зиру, и едва она, опасливо глядя вниз, ступила на верхнюю ступеньку раздолбанного порога, легко подхватил девушку и поставил на землю. Ему была приятна близость этой глазастой статной самочки с тонким волнующим ароматом дорогого парфюма. Образ Лиды потускнел.
— Смотрите, дверь в подвал открыта. Давайте зайдём, посмотрим. У меня есть фонарик в мобильнике. Вдруг там старинный склеп? – Интриговал Юлий. На самом деле он рассчитывал остаться наедине с Зирой, до одури хотелось обцеловать её личико, смуглую шею, запустить руку под свитер. Разрумянившаяся Зира, словно читая его мысли, лукаво улыбалась.

За спиной раздался хлопок.
Юлий обернулся. Шофёр показывал в сторону двора, где оставался Денис. Все бросились туда.
Денис лежал на земле. На миг приподнялся, опираясь на руку, вторая была прижата к животу, залитому кровью. Но вскрикнул, упал на бок, скорчился. Завыл от боли.
Кукла была заминирована. – Догадался Юлий. – Кто был настолько подл, чтобы оставить такую игрушку в расчёте на то, что подберёт ребенок? Но подобрал кидалт, взрослый, который не хочет взрослеть. И смерть к нему пришла детская. Но настоящая. Потому что живот нашпигован какой-то дрянью, может быть, осколки, гайки, которые, как слышал Юлий по телевизору, сейчас добавляют во взрывчатку.
Шофёр и охранник бестолково суетились вокруг.
— Шура, что нам делать? – Взывала Зира почему-то к охраннику – квадратному блондинистому парню.
— А я почём знаю, Зира Алиевна?
— Но ведь ты заканчивал школу охраны!
— Это мы не проходили. Нас стрелять учили, и приёмам разным.
— Скажи уж, что просто купил диплом. – Раздраженно сказал Юлий. – Давайте отнесём Дениса в машину и поедем в больницу. Где здесь может быть больница.
Когда они попытались поднять Дениса, он закричал ещё пронзительнее, лужа крови становилась всё шире.
Сколько же в человеке крови? – Подумал Юлий. – Пять литров? Тогда здесь уже все пять.
Когда они снова попытались поднять Дениса, он молчал, потерял сознание.
Пока они мотались по незнакомым дорогам, Денис так и не подал голоса. Наконец Юлий осмелился взять его холодную руку и попытался найти пульс. Зира осмелела и поднесла к губам зеркальце. Сидевший рядом с шофёром Шура обернулся и посоветовал найти пульс на шее, как в фильмах.
— Почему ты не уследил? Не предупредил? Не заметил взрывчатку? – Закричала на него Зира.
— Разве вы вместе стояли? Один налево, другой направо попёрся. Меня не предупреждали, что тут может быть заминировано.
— Ты уволен за некомпетентность!
— Пошла ты… — Отвечал Шура, видимо, решивший, что увольнение освобождает и от вежливости.
Шофёр остановил машину и заорал, чтобы Шура извинился или выходил к чёртовой матери.
— Плевал я на вас, запишусь в ополчение. – Заявил Шура, схватил свой рюкзак и исчез в вечерних сумерках.
Шофёр тоже попытался определить, жив ли Денис. Наконец, пришли к выводу, что умер. Скрюченное тело положили в багажник. Зира шмыгала носом, но держалась.
— Мы как десять негритят, — буркнул шофёр. – Один за другим пропадаем.
Он развернул машину, и замелькали те же безлюдные сёла, безлиственные сады, подбитая техника на обочине дороги. Вдруг раздался щелчок, машину повело в сторону, она ехала уже не по дороге, сползла с насыпи.
— Что происходит? – Вскрикнула Зира.
Они ощутили удар, машина остановилась, упершись бампером в деревья лесополосы, тщетно меся колёсами рыхлую землю. Тонкие осины прогнулись под напором железа, но остановили его. Шофёр повалился на бок. Юлий выскочил из машины, открыл дверцу, стекло которой лопнуло вокруг маленького круглого отверстия. Юлий приподнял шофера – пуля попала в голову. Снова щелчок, облачко дыма над капотом машины, внезапно заглохшей.
— Здесь снайпер! Уходим. – Он схватил за руку приблизившуюся Зиру и потащил за собой в посадки. Они оказались в поле. Юлий ощутил, что болит колено, видимо, ударился, но не почувствовал сразу.
— Бронированная машина? – Раздраженно процитировал рекламу.
— Но в прошлый раз всё было хорошо.
— И четыре поездки куда-то испарились, оказывается, только второй раз. – Боль делала его злым.
— Я просто хотела, чтобы все чувствовали себя уверенно.
Девушка не спорила, и Юлий смягчился. Всё-таки рядом беззащитная хрупкая девушка.
— Извини, Зира.
— Что теперь делать?
— Вернёмся в посёлок, где Дениса ранили. Переночуем в одном из домов. Потом поищем местных, может быть, за плату кто-то подкинет до границы.
Они двинулись вдоль посадок, сквозь деревья опасливо наблюдая за пустынным шоссе. Через полчаса осмелились выйти на обочину. Зря. С одной из грунтовок, ведущих через поля к трассе, выехал грузовик. В кузове – солдаты. Машина остановилась. Из кабины вылез высокий парень в камуфляже с перепачканным гарью лицом, на котором нечеловечески горели синие глаза.
— Кто такие?
Юлий схватил Зиру за локоть и прошептал:
— Не говори, что мы туристы.
— Почему?
— Неужели неясно. Это бестактно. – Иного слова он не нашёл.
— Да, да, конечно.
Их обыскали. Велели лезть в кузов к солдатам. Зире подали руку, Юлий едва взобрался сам.
— Кто вы? – Полюбопытствовала Зира.
Синеглазый крикнул:
— С задержанными не разговаривать.
Хлопнула дверца кабины. Солдаты – измученные и хмурые больше не обращали внимания на Юлия Борисовича и Зиру. Он стал присматриваться, пытаясь определить, кто это – ополченцы или украинская армия? Но никаких шевронов, погон или георгиевских ленточек не заметил. Возможно, этого не предполагало задание – подумал он, маскируются. Когда они тихо переговаривались, он слышал русскую речь, а порой украинскую. Люди войны, из другого, чуждого ему мира — актёры театра военных действий, на который он хотел посмотреть со стороны.

Машина въехала в ночной посёлок. Солдаты ловко выпрыгнули из кузова, Юрий неуклюже сполз, цепляясь за борт. На миг потерял Зиру из вида. Потом заметил, что рядом с ней стоит коренастый горбоносый боец и что-то говорит.
— Эй ты, иди за мной. – Крикнул он Юлию. Они были во дворе двухэтажного здания, в нескольких окнах горел свет.
Юлий и Зира оказались в комнате с совершенно голыми стенами. Вместо одного стекла в окно вставлен лист фанеры. Стол, вокруг несколько стульев. На столе маленький ноутбук, какие-то бумаги. Кажется, среди них свёрнутая карта. Синеглазый устало опустился на стул, оглядел арестованных. Тот коренастый мужик с горбатым носом и близко посаженными глазами положил на стол рюкзак Юлия и сумочку Зиры. Присел рядом с командиром, который вытряхнул рюкзак антиквара на стол, бросил:
— Паспорта давайте… Рюмин Юлий Борисович, 1973 года рождения… Зира Алиевна Мамедова, 1988 года. Россияне. Впрочем, у меня самого паспорта на три фамилии и на два гражданства. Как вы здесь оказались?
— Мы с подругой ехали к знакомым. – Ответил Юлий и сразу понял, что ответ неудачный.
— Адрес знакомых! Имена!
Зира бросала на Юлия затравленные взгляды, молчала. Юлий пытался вспомнить названия окружающих населённых пунктов. Конечно, порой вдоль дороги мелькали указатели с названиями сёл, но он не обращал внимания.
— Мы ошиблись маршрутом.
— Адрес знакомых! – Не отступал Синеглазый. – Хватит врать! Что здесь вынюхивали?
— Отправь их к Мельнику, тот умеет языки развязывать. – Заметил его соратник.
Синеглазый поморщился.
— Не мои методы. Там человек что угодно на себя наговорит. А мне правда нужна.
— Слышал о Мельнике? – Толкнул мужик Юлия Борисовича. – У него в подвале целый арсенал инструментов, в одной больничке позаимствовал.
Синеглазый внимательно пересматривал содержимое Зириной сумки, покончив с рюкзаком Юлия. Из кармашка выпала стопка ярких рекламных проспектов – танк на фоне пожара. Синеглазый развернул лист, скользнул взглядом по тексту и медленно, прочувствованно произнёс:
— Шесть часов боя, суки. Шесть часов… А у них тур в Новороссию! За острыми ощущениями, твою ж мать… Ты экскурсовод? – Он схватил Зиру за свитер, скрутил в кулаке. — И что ты собиралась рассказывать туристам? «Посмотрите на эти трупы – вот мёртвый укроп, а вот колорад? Чувствуете запах?» Да?
— Нет, что вы, — лепетала Зира. — Скорее, я хотела продемонстрировать ужасы войны. Чтобы это не повторилось.
— Хватит врать, дрянь. Нервишки пощекотать богатеньким Буратино?
Юлий некстати подумал, что синеглазый стал бы прекрасным экземпляром его виртуальной коллекции. Он наёмник? Доброволец? Русский? Украинец? Лицо Георгия Победоносца.
И незримого Мельника Юлий внёс в свою коллекцию — палача, любовно перебирающего в своём подвале хирургические щипчики и ножнички, ножички и кривые иглы, заранее знающего, визг, вой или стон исторгнет из уст жертвы его мастерство. А может быть, и не существует этого человека?
Вдруг Юлий подумал, что сейчас героизм – оставаться самим собой — антикваром, который видит в людях экспонаты. Экспонатов невозможно бояться, их можно разглядывать, исследовать. Да, у него тур в Новороссию. Но не из каждого тура возвращаются, даже если отправиться в легкомысленную Турцию, где автобусы периодически кувыркаются в пропасть. Он вспомнил психолога, книги которого почитывал на досуге. Тот советовал повторять: «Я всё делаю хорошо и правильно». Даже совершив глупость.
— Значит, ты турист? – Ядовито поинтересовался Синеглазый.
— Так получилось. – Ответил Юлий. Пришлось кратко рассказать о себе.
— Ты пробил его по Интернету? – Обратился Синеглазый к другу.
— Владелец сети антикварных магазинов.
— А скромничал, говорил, что только продавец. При деньгах значит?
— Я готов заплатить за своё освобождение. – Выпалил Юрий.
— Отлично! – Воскликнул товарищ Синеглазого. Но тот, кривя рот, процедил:
— Чёрта с два! Дёшево отделаются! Он думает, всё продаётся? Ну нет. Ненависть не продаётся! Пока вы там, в Москве делаете бизнес, здесь люди гибнут.
— А я здесь причём? – Возмутился Юрий. – Я вне политики.
— Вот именно, зритель. Мы, значит, тут ставим пьесу для развлечения зажравшихся москвичей?
Чем ему Москва не угодила? – Подумал Юлий и снова спросил:
— Да кто же вы, скажите, наконец?
Хотел знать, с кем имеет дело – процентов семьдесят вероятности, что это ополченцы, тогда он попросит их связаться с его знакомым – генералом ФСБ, увлекающимся коллекционированием оружия, и тот поставит на место зарвавшихся боевиков. Но если украинцы, упоминание о том же генерале конкретно подведёт под монастырь и нужно обдумывать другие пути спасения. Синеглазый только ухмыльнулся. Неизвестность страшнее всего.
— Всё с ним ясно. В камеру.
— И девку? – Уточнил горбоносый.
— Девку оставь.
Зира рванулась вслед за Юлием, но её удержали.

В комнате с решеткой на окне было холодно, хотя и не так, как на улице. Под потолком проходила тонкая труба отопления. Кровать с матрацем, больше ничего. На матраце – тёмные пятна. Юрий присел на кровать, потом лёг. Ему не до комфорта, надо отдохнуть, чтобы подготовиться к новым испытаниям. Где сейчас Зира? Что с ней делают? Говорят о выкупе, допрашивают, насилуют? Впрочем, кто она? Просто мошенница, и фирма их – мошенническая, заманивают придурков рекламой — к себе он тоже был жесток. А впрочем, всё честно – ему обещали массу острых ощущений, приключений, драйва. Так вот всё это – захлебнись. Чего ему не хватало? Ума не хватало, видимо. Сидел бы дома. Эх, Лидочка, как хорошо мы жили-поживали. Если вернётся, то сделает ей предложение. Нет, с этим спешить не надо. Лучше отдать комнату под её абстрактную мазню, сделать ей рекламу, она с ума сойдёт от радости. Может быть, подруга и впрямь не бездарна, это он не разбирается в современной живописи. Юлий снял и свернул куртку, подложил под голову, лежать стало удобнее, но сильнее ощущался сквозняк от окна. Он решил, что так или иначе узнает, кем они схвачены и сориентируется.
Утром за ним пришли. Снова кабинет Синеглазого, его насмешливый испытующий взгляд:
— Антиквар, ты ведь хотел окунуться в реалии войны?
Юлий молчал. Синеглазый повернулся к конвоиру:
— Отведи его к нашим гражданам-мародёрам и алкашам, поедет в поле. Лопат всем хватит?
— А девку, которая с ним была?
— И девку в поле.
Юлий спокойно поинтересовался:
— Я могу позвонить матери и попрощаться?
— Не дрейфь, антиквар. Работа по твоей части — окопы рыть. Может быть, клад найдёшь.

Влада ЧЕРКАСОВА

День Ватника

Юмореска
* * *
— Саша, может быть, всё-таки наденешь его? — Грустно спросила жена.
— Нет. — Твёрдо ответил Александр Иванович. — У нас демократия.
Он накинул плащ и вышел на апрельскую улицу. Стоял солнечный, но прохладный день. И все прохожие были в ватниках. Пожилые, молодые. Дворник-узбек в ватнике поверх оранжевой формы пытался стричь траву, которая ещё не выросла. Священник близ храма говорил с прихожанкой, поправляя епитрахиль на ватнике. Постовой на перекрёстке рылся в багажнике машины, а рядом мялся кавказец — оба в ватниках, только у постового на ватнике поблескивали звёздочками погоны, а ватник кавказца украшен газырями — видимо, так он выражал почтение к своим дедам. Молодая мама, покупающая журнал «Ватно», погладила по голове сынишку и сказала:
— Ватничек ты мой.
Александр Иванович прошёл мимо памятника Пушкину, на плечи которого был накинут ватник. Поэт, склонив голову, казалось, размышлял о том, зачем стадам дары свободы.
Возле магазина «Полигон» стоял биллборд с надписью: «Носит каждый русский ратник наш практичный модный ватник». На рекламных щитах красовались модели в том же наряде, у одной ватник был на голое тело, из-под него виднелись дутые силиконовые груди.
На остановке в ожидании троллейбуса толпились люди в ватниках. Каждый демонстрировал свой патриотизм. Ватники были разных цветов и из разной материи, у двух девушек в мини-юбках ватники были красный и голубой.
К остановке подошёл еврей, настоящий хасид с длинными пейсами, висящими из-под шляпы. Поверх чёрного пиджака был напялен ватник. Хасид вынул из кармана газету и погрузился в чтение.
— Вот молодец! — Воскликнул старичок, обращаясь к хасиду. — Не уехал в Израиль, значит, будь как все. Да, сынок?
— А я его постоянно ношу, — доверительно сообщил хасид. — Придаёт уверенности. Раньше, признаться, опасался казаков и черносотенцев — первые хотя бы с нагайками, а вторым разрешили брать с собой дубины. Но теперь некоторые даже здороваются.
— Дубины? — Удивился дед.
— Глубокоуважаемые патриоты.
— Дивлюсь я на вас, городские. — Вдруг подал голос мужичок, стоявший на остановке. Он был в новенькой кожаной куртке. — С чего это вы все в телогрейки обрядились?
— День ватника, мужчина. — Подала голос дама лет сорока. — Мы бросаем вызов Западу и врагам имперского курса. Ватник — символ нашего труда на благо Отечества. Именно в ватниках наши отцы и деды строили и воевали. Неужели вы не смотрите телевизор?
— А я его выкинул.
— Ватник? — Ужаснулась дама.
— Телевизор. Некогда смотреть, да и не верю никому. Говорят, становится Россия всё богаче и сильней, а мы в деревне одним огородом живы да скотиной. Вот и ватник подходит только навоз убирать. Находился я в нём тоже, пока сидел за анекдоты про нашего дорогого…
— Ах, прекратите! — Воскликнула дама.
Все сразу отодвинулись от мужичка.
— С жиру вы беситесь, городские. Никакой радости нет ватник носить. У народа ведь денег не было на что получше, попригляднее. Нищета да неволя. К чему из этого моду делать, беду кликать? К лучшей жизни надо стремиться. Вот я продал сало на рынке, и купил куртку…
Все отвернулись от опасного собеседника, делая вид, что не слушают крамольных речей.
— Креакл. Замаскированный. — Шопотом сказала дама хасиду и тот почти спрятал лицо в газету. — Отсидел за национал-предательство…
— Украинский диверсант. Вы слышали, упомянул про сало! — Сказал старичок.
— Или агент, вычисляет неблагонадёжных. — Прошелестело из-за газеты.
Студентки разом отбросили в урну сигареты и тихо затянули:
— С чего начинается Родина…
В это время к остановке подошёл бородатый черносотенец в ватнике поверх чёрной формы. На его ремне висела дубовая палица с шипами. В руке он тащил переноску с мяукающей кошкой, дико поглядывающей сквозь сетку. Черносотенец поставил переноску на скамью, широко перекрестился на храм и мрачно спросил у Александра Ивановича:
— Иноземец что ли?
— Кто?
— Ты!
— Нет.
— А почему не в ватнике? Люд святорусский не уважаешь? Дедов не чтишь? А может, супротив государя худое умышляешь, антилигент паршивый? — Черносотенец стал поглаживать свою палицу.
— Что вы себе позволяете! — Александр Иванович уже прикидывал, справится ли с детиной, припоминая приёмы дзюдо, которым занимался в юности. Но вдруг ошеломленно воскликнул: Дэн, ты меня не узнаёшь?
— Не Дэн, а Данила сын Сидоров, — недовольно начал черносотенец, но тут и он узнал Александра Ивановича:
— Сашка! Как изменился!
Бывшие однокурсники пожали друг другу руки.
— Данила, как ты чернорубашечником стал? Не ожидал от тебя…
— Когда Россию санкциями прижали, меня на работе сократили, а семью кормить надо. Кошке и то жрать нечего. Пришлось пойти в дружину. Освоился быстро.
— Неужели митингующих бьёшь?
— Мы пужаем только. Тьфу, пугаем. — Видимо, Данила привык общаться в стиле простонародном. — Надо в страхе Божьем либерастов держать.
Он поднял переноску с мяукающей кошкой:
— Не ори, Вата… На прививку везу. А то подхватит бешенство на даче.
— Тут бы многим прививка не помешала. — Заметил Александр Иванович.
Данила ухмыльнулся. Но вслух сказал:
— Прощевай, антилигент. Авось, свидимся.
Тут к остановке подъехали друг за другом два троллейбуса, один расписанный под хохлому с рекламой пешего тура на Соловки, а второй с изображением весёлого солдата, бросающегося под танк. И все, толкаясь, полезли в салон.
Вскоре Александр Иванович вошёл в класс, где навстречу педагогу поднялись из-за парт ученики пятого «б»…
— Здравствуйте. Садитесь. Откроем учебники… — Александр Иванович нашёл нужный параграф, содержание которого явно не пришлось ему по душе — он помрачнел, тяжело вздохнул, но выбора не было:
— Тема сегодняшнего урока, дети, — Великий Ватный путь, который ошибочно называли Шёлковым. Он вёл из Москвы в Крым, и по нему доставляли в самые крупные города Руси — что?
— Вату! — Хором закричали дети.
© Влада ЧЕРКАСОВА

Активистка

Рассказ
* * *
Лицо мальчика, лежащего на санках, казалось деревянным — такого цвета бледно-желтые поленья приносила с улицы мама, чтобы топить печь. Он спит? Куда везёт его сгорбленный страшный старик? Пятилетняя Нина провожала их взглядом, сидя на обледеневшей ступеньке чужого порога. Она казалась себе лёгкой, как снежинка, и словно смотрела чёрно-белый сон. Но мама потянула её за руку:
— Вставай, дочка. Пора.
Откуда это воспоминание? Из ленинградского сорок второго. Тогда они выжили.
Нина Ивановна вздохнула и открыла глаза, ощутила холод скамьи, тепло свежего хлеба в пакете, который бережно придерживала на коленях. За этой буханкой она отстояла длинную очередь. Хотела купить две — продавщица не дала. Только одну буханку в одни руки.
На обратном пути, ощутив, как сводит ноги боль, Нина Ивановна присела отдохнуть. Недавно, говорят, на соседней улице раздавали гуманитарную помощь, может быть, и до их дома дойдёт очередь. Но дело не только в еде, вот у Нины Ивановны умерла подруга-ровесница — не нашлось в местной аптеке нужного лекарства, раньше их завозили в срок, наверное, из Киева. Но их город теперь ни к Киеву, ни к Украине отношения не имеет, он в Новороссии. Земли эти исконно русские, так было написано в газетах, которые раздавала по весне Нина Ивановна. И затем ли, чтобы в декабре услышать от бывшего коллеги, который жил в Подмосковье и порой звонил ей, такие речи:
— Крым и Донбасс — два камня на шее России, которые тянут её ко дну. Из-за вас нашу страну возненавидел весь мир, из-за вас ввели санкции и теперь мы не знаем, как выжить, из-за вас затыкают рты тем, кто не согласен с телевизионной брехнёй. В Крыму хотя бы тихо, но на Донбассе гибнут русские ребята, обманутые пропагандой, и лучшие украинцы, чья кровь на вашей совести. А всё началось с митингов, где вы трясли триколорами…
Возмущённая Нина Ивановна назвала знакомого мерзавцем, по которому Сибирь плачет, и бросила трубку. Неужели такими видят их в России? Не может быть. Где недавнее ощущение любви и единения соплеменников по обе стороны границы? Или ей всё показалось? Но теперь Нине Ивановне страшно и одиноко. Всё изменилось лишь за несколько месяцев — с дивной «русской весны» до зимы в опустевшем зацепеневшем городке. Товары в некоторые магазины ещё завозили, но деньги у многих закончились. Поначалу Нина Ивановна артачилась перед знакомыми, говоря, что от Украины и гривны не примет, а потом присмирела и стала узнавать — нельзя ли, не переселяясь из города, получать хоть что-то. Как-никак проработала она в Украине много лет, а теперь говорят, что если их район налоги не платит в Киев, то и начислять сюда ничего не станут. С другой стороны, что же будет за независимость, если принимать подачки от хунты? Нина Ивановна и терпела, из принципа. Многие уехали, но кто же поддержит молодое государство, которое стало для пенсионерки словно собственное детище?
Правда, не благодаря принципам они с мамой выжили в блокаду. Нина помнит плотного седого мужчину с доброй улыбкой, он приносил им консервы, хлеб, крупу и даже мандарины. Нину, сонную от сытости, рано укладывали спать, мама строгим шопотом приказывала не выходить из комнаты. Но Нина не спала, с тревогой прислушивалась к странным звукам за стеной. Её папа на фронте. Утром чужой дядя уходит. Мама плачет и говорит:
— Как же я ненавижу его!
Потом повзрослевшая Нина поймёт, что любовником мамы был какой-то чиновник. Отец с войны не вернулся. В сорок восьмом они переехали к дальним родственникам в Ростов. Нина поступила учиться на бухгалтера. Высоколобая, с тяжелым подбородком и серьёзным взглядом серых глаз, она не нравилась ровесникам. Скорее, пожилые мужчины обращали внимание, для которых любая молодая женщина симпатична своей свежестью. Но Нина влюбилась в однокурсника Андрея — загорелого, улыбчивого, с волнистыми русыми волосами, красивого, как киноактёр. Тогда, в институте открылся у Нины Ивановны талант организатора, лидерские качества, как сейчас говорят. Она участвовала в подготовке мероприятий сначала институтских, а потом и городских. Её знали и уважали в райкоме комсомола. Как она теперь понимает, радовались, что девчонка готова брать на себя львиную долю работы, когда наступала предпраздничная суета и требовались те, кто умеет объединить и вдохновить молодёжь. Нина была готова безвозмездно проводить время на репетициях концертов, писать сценарии, обзванивать участников. Андрей был полной противоположностью — легкомысленный красавец, правда, хорошо играл на гитаре, но репертуар его состоял сплошь из песен, которые звучали тогда в подворотнях. Каким-то чудом Нина убедила его выучить для первомайского концерта одну революционную песню и надеялась, что её любимец встанет на правильный путь. Увы, Андрей, оказывается, давно отбирал деньги у однокурсников и наконец на него заявили в милицию. Нина, узнав об этом, бросилась в райком, убеждала начальство, что парень невероятно талантлив как музыкант, чтобы замолвили словечко. Потом в милицию, где была известна, как организатор дружины при училище и корреспондент местной прессы. Выручила. Андрей, напуганный перспективой оказаться за решеткой, преисполнился благодарности к Нине, а может быть, и действительно полюбил её. К удивлению многих, они расписались. Андрей был из Донецкой области, и после окончания учёбы вернулся с Ниной на малую родину. Нина устроилась в администрацию завода бухгалтером, и продолжала оставаться активисткой. С годами, несмотря на скромную должность, приобрела привычку командовать. Люди повиновались, муж покорялся, лишь иногда уходя в запои.
Когда в любимом тёмно-синем костюме и ослепительно белой блузке, прямая и статная, она шла в первом ряду демонстрантов с портретом Ленина или красным флагом, казалась символом советской женщины — энергичной и несгибаемой, правильной и чистой. Такие победно улыбались с обложек «Работницы» и «Крестьянки».
Нина Ивановна мечтательно вздохнула, вспомнив те солнечные дни, дружный шаг демонстрантов за своей спиной. На миг ощутила себя частицей великой народной силы, полной грудью вдохнула морозный воздух, но счастливая улыбка покинула обветренные губы — вокруг по-прежнему была сумрачная улица обезлюдевшего города.

Весной, когда в городе заговорили о том, что нужно отделиться от Украины, Нина Ивановна ощутила прилив сил. Ей шёл восьмой десяток, но за плечами был богатый опыт общественного работника. Она ринулась в стихию протестов. Конечно, заметила и неумеренный восторг одних, и корысть других, но себя считала реалисткой. Иногда ей платили деньги, и она принимала их как заслуженный гонорар. Но главное, вновь почувствовала себя нужной. Однажды из огромного, пропахшего нафталином шифоньера достала любимый синий костюм. Одела его перед зеркалом. Плечи ссутулились и словно стали уже, жакет опал на обвисшей груди, а пуговица на талии застегнулась с трудом. Ноги были в колготах и тапочках с помпонами. Только причёска осталась та же, но волосы побелели. Женщина вздохнула — она пыталась вернуть невозвратное. Но то было минутное прозрение, от которого она отмахнулась. Вспомнила центральную площадь, где гремел хор: «Рос-сия! Рос-сия! Пу-тин! Пу-тин!», и снова ощутила прилив энергии. Достала с полки коробку с акварельными красками, оставленными внучкой, листы ватмана, и стала писать лозунги — воодушевляющие, клеймящие, воинственные. Всё будет, как прежде, как в старом задушевном кино — могучая держава, братство народов. И коммунистическая партия, от которой Нина Ивановна никогда не отрекалась, поведёт всех в новый счастливый мир.
Той ночью ей, созерцающей плакаты, разложенные на паласе, казалось, что она вновь молода, что в соседней комнате отдыхает муж, вернувшийся с работы, в уголке стоит детская кроватка, где спит единственный сын — Алёшенька.
Вырос её Алексей серьёзным работящим паренем. Красивым в отца и умным в мать — так считала Нина Ивановна. С её благословения вступил в ополчение, боготворил Стрелкова. Когда сын надолго пропадал, не звонил, её начинала мучить бессонница, томительный страх перед неизвестностью, но она старалась подавить эти чувства, стать словно каменная Родина-мать, — такой представляла себя, чтобы успокоиться — огромной гранитной женщиной, вздымающей меч на Мамаевом кургане… В конце июля сын просто исчез. Долго искала его, пока наконец ей не сказали, что труп с похожими приметами отправлен в ростовский морг — его по ошибке приняли за одного из российских контрактников. Нине Ивановне пришлось ехать в Ростов. Но мертвеца уже похоронили. На окраине одного из кладбищ она увидела несколько могил, и спутник — пожилой сотрудник морга, показал ей два столбика с табличками, где было написано «Муж.30-35 лет» и «Муж.35-40 лет».
— То ли здесь, то ли здесь, уже не помню точно. Будем эксгумировать?
Нина Ивановна отказалась — пусть сын покоится в России. А религиозные ритуалы для неё значения не имели. Лучшим памятником Алексею должна стать цветущая Новороссия.
После его гибели она ещё больше погрузилась в общественную работу, специально выматывала себя, чтобы придя домой, замертво упасть и уснуть, а не рыдать в подушку
Но поневоле вспоминалось, как нехорошо расстались в последний раз её сын и внучка. Алексей развелся с женой несколько лет назад, и та увезла девочку в Днепропетровск. Но отношения родственники поддерживали, и Татьяна нередко навещала отца и бабушку.
На этот раз внучка приехала в мае. Повзрослевшей, но не сказать, чтобы похорошевшей, потому что напоминала саму Нину Ивановну в молодые годы. Разве что косметика добавляла женственности. Сразу с ликованием заговорила о Майдане. Услышав от Нины Ивановны гневную отповедь, сначала тоже вспылила. Потом, видимо, вспомнив, что она в гостях, примолкла, только насмешливо улыбалась, выслушивая монологи Нины Ивановны о кознях Госдепа, евреях в украинском правительстве, новой Хазарии и прочих неоспоримых, в точки зрения бабушки, фактах. Наконец Нина Ивановна выдохлась, и они словно заключили негласный договор не говорить о политике. Но как-то бабушка ударилась в рассуждения о блокадном детстве, мол, всё можно преодолеть, а современной молодежи только комфорт подавай, и тут внучка обронила:
— Питер надо было сдать. Сколько городов захватили немцы, почти все жители выжили. А твои коммунисты угробили девятьсот тысяч человек.
Нина Ивановна дала ей пощёчину. Неужели непонятно, что нельзя было сдать город Ленина, колыбель революции? Место сакральное, священное!
Внучка в бешенстве принялась собирать вещи, но снова смирилась и не уехала. Не сразу поняла Нина Ивановна, что Татьяна явилась к бабушке не отдыхать, есть у неё свои дела, недаром уходит куда-то с утра, впрочем, как и Нина Ивановна. Бабушка шла к своим соратникам, а внучка — к своим! Возвращаясь с особенно шумного и скандального сборища у здания администрации, Нина Ивановна, шествуюшая с бережно завёртнутым в платок портретом Путина, для которого она и рамочку заказала, вдруг заметила внучку — та что-то обсуждала с парнишкой, сворачивающим украинский флаг. Нина Ивановна остановилась как вкопанная, внучка её не замечала. И бабушка решила провести воспитательную беседу дома. Прямо на пороге встретила вопросом:
— Ты значит с этими?
— А ты с теми. — Парировала внучка. — Я всё-таки украинка.
— Какая ты украинка? Чего выдумала! Да нет вообще такой нации! Я же русская, дед твой покойный тоже русский, а мама твоя — из малороссов. Где украинцы? Какие украинцы?
— Бабушка, моя родина Украина, и вообще — быть украинцем это сегодня цивилизационный выбор. Может быть, и у тебя есть своя маленькая правда. Но в глобальном смысле Украина выбрала не просто Европу, а будущее, где важна свобода рядового гражданина и его интересы, а Россия рвётся в прошлое, собрав все пороки — тиранию, коррупцию, ложь, страх маленького человека перед машиной государства. Тебе кажется, что вы в своей Новороссии строите справедливое общество? Это сейчас вам мягко стелят, а спать будет жестко.
Смотрела Нина Ивановна на внучку, словно на свой юный образ — то же некрасивое высоколобое лицо с упрямым взглядом, пышные тёмные волосы, тот же идеализм. Но как получилось, что внучка её, страшно сказать, бандеровка? Нина Ивановна решила не отправлять её домой — там, видимо, и набралась русофобии, — а перевоспитать. Но видно далеко дело зашло, внучка даже называть себя просила не Татьяной, а Тетяной. Тут, после почти месяца отсутствия явился сын, отец новоявленной Тетяны. На форме георгиевская ленточка.
Внучка, увидев отца в форме, пришла в какое-то неистовство.
— Мой папа колорад. Ай да папа! Быдловатник! Путлеровец!
Сын схватил дочь за ворот затрещавшей вышитой блузки и выставил за дверь, а следом выкинул спортивную сумку, с которой та приехала. Но внучка не сразу убралась из города — наверное, переехала к кому-то из друзей, Нина Ивановна ещё видела её на митингах и всё боялась, что в одной из потасовок Танюшку побьют. Но вот внучка перестала показываться на глаза, и Нина Ивановна смогла полностью отдаться политической деятельности, не отвлекаясь на личные проблемы…

Нина Ивановна хочет подняться со скамьи, но решает посидеть ещё чуть-чуть, согреваясь блаженным воспоминанием о «русской весне», когда, казалось, что вернулась молодость.
Однажды был не обычный митинг — их вывезли автобусом в поле. Большинство — люди предпенсионного и пенсионного возраста, ударная сила новой власти.
— Сейчас пойдёт танковая колонна. Граждане, мы не должны пропустить солдат в город, это наша земля, наш выбор — быть с Россией. Женщины, станьте впереди. Никто не осмелится давить людей. — Командовала Нина Ивановна. Она ощущала себя политруком, поднимающим солдат в атаку против фашистских полчищ. И снова позади неё ощущалась сила массы, горячее дыхание толпы. Танки и впрямь остановились. К местным жителям подошёл высокий золотоволосый офицер, уговаривал народ разойтись. Получал в ответ брань, плевки. Нина Ивановна властно говорила:
-.Возвращайтесь в Киев к своему Порошенко.
— Мы не из Киева, мы из соседнего города. — Объяснял парень.
— Переходите на сторону народа, армия должна быть с народом. — Призывала Нина Ивановна.
— Вы же не весь Донбасс, оглянитесь, бабушка. Большинство молодых хочет быть с Украиной.
— А разве у пенсионеров нет права выбора?
— Так ведь этот выбор определить будущее ваших внуков, может быть, на десятилетия. — Терпеливо пояснял золотоволосый офицер.
— Мы за свою долгую жизнь столько создали! Новые поколения живут в нами построенных домах, работают на станках, которые мы сделали, а чем похвалится молодёжь? — Нина Ивановна потрясала своими руками, которые сейчас казались ей мозолистыми и трудовыми, позабыла, что всю жизнь просидела в бухгалтерии, да промаршировала на демонстрациях.
Может быть, она жила ради сегодняшних мгновений настоящей борьбы. Жаль, что уже не молода, никто не доверит оружие.
Танки развернулись, кроша гусеницами и без того разбитый асфальт, расплескивая лужи. Простестующие радостно загомонили, они готовы были подталкивать неуклюжие машины. Поле боя осталось за народом — оно раскинулось по обеим сторонам дороги, залитое празднично-яркой зеленью озими. Пейзаж напомнил Нине Ивановне акварельные картины внучки, которыми и сейчас была украшена квартира. Так и представила: Танюшка сидит за столом, а на нём банка с водой — окунать кисточки, палитра, две коробки красок, карандаши. Внучка поднимает тёмно-серые глаза и спрашивает:
— Бабушка, ты умеешь рисовать? Нет? А почему не научилась?
Нина Ивановна умела красиво оформлять стенды, чертила перьями заголовки стенгазет, а рисовать не умела и дивилась таланту Танюшки. Но вот на днях, пересматривая оставленные уехавшей внучкой наброски, заметила среди рисунков портрет молодого бритоголового мужчины — тонкий нос, узкие губы, умный, чуть ироничный взгляд. И вдруг узнала — это же главарь украинских нацистов. В гневе смяла рисунок, выкинула в мусорное ведро. Нашла внучка кумира! Нина Ивановна вспомнила, как в юности собирала фотографии актёров и певцов, но это были достойные талантливые люди. Если бы вернуть те славные годы, если бы показать Танюшке, как жил советский народ.
Но и тогда были смутьяны. Году в семьдесят пятом Нина Ивановна узнала, что одна из коллег — тихая маленькая Римма — хочет эмигрировать в Израиль. Возмущению Нины Ивановны предела не было. Римма недавно окончила институт — получила бесплатное образование, ей дали однокомнатную квартиру. Но эта неблагодарная вдруг решила, что её родина где-то под пальмами! Израиль Нина Ивановна представляла совершено карикатурно, и когда организовала собрание заводского коллектива, чтобы образумить Римму, то поистине желала только блага неразумной еврейке, и не нотации ей читала, а старалась говорить искренне и доброжелательно, как старший товарищ. Ну что комсомолке делать в Израиле? Там же одни сионисты. А у советского человека национальности нет.
Когда Советский Союз разрушили предатели — наймиты Запада, оказалось, что у всех таки есть национальность, но разве это привело к добру? Люди стали вспоминать и сводить старые счёты, упрекать другие нации в давних обидах, а все вместе возненавидели русских, которые их учили, лечили, защищали и освобождали.
Иногда Нине Ивановне кажется, что внучка рядом и тогда она начинает говорить с ней:
— Танечка, подумай, ведь это американцы всё сделали, пытаются противопоставить Украину России.
На самом деле бабушка рада, что Танюшка уехала — ведь в городе начались тяжелые времена, и новая власть не всегда соответствует чаяниям простых людей. В октябре, когда начались проблемы с едой, Нина Ивановна собрала нескольких знакомых по антимайдановским митингам и пришла поговорить с главой администрации. И уже поднимались они на порог, когда несколько ополченцев быстренько их развернули и вытеснили за решетчатый забор.
— Валите отсюда, провокаторы.
Нина Ивановна возмутилась — как смеют их, борцов за свободу Донбасса, называть провокаторами? Ещё несколько месяцев назад к горожанам обращались за поддержкой, то на митинги выводили, то против танков выставляли, а теперь значит, гуманитарку от населения прячут?
— Да какая там гуманитарка, мать. В машинах для нас термобельё, сухпай да курево. — Обронил один из охранников. — На ком сейчас Новороссия держится? На ополченцах. Вот о них и надо думать в первую очередь.
— А о нас? Что же это будут за народные республики, если народ вымрет? — Раскричалась Нина Ивановна.
— Укропы гуманитарку не хотят пропускать, требуют освободить своих пленных.
— Ну и отпустили бы! Самим есть нечего, а тут ещё пленные! — Расшумелась одна из спутниц Нины Ивановны, но та сразу укротила её пыл:
— Это преступники, которые воевали против собственного народа и должны ответить по закону! Как наводчица Савченко отвечает. Держитесь, ребята. Мы потерпим.
— А начальство-то наше, я слышал, по ресторанам устриц жрёт, — заметил самый неблагонадёжный товарищ Нины Ивановны, и та невольно вспомнила вдруг ленинградского гостя, который приходил к её маме, и почему-то не захотелось ей пресекать обличения. Но как самая сознательная, она постаралась, чтобы не вышло скандала и смогла увести соратников от администрации. Охрана их больше не гнала, но начальство звать не пожелала и в здание не пустила. Так и отправились старики по домам пить кипяток и доедать последнюю крупу. Тот несознательный вскоре умер, записали, что от сердечного приступа, так узнала Нина Ивановна от его соседки, когда зашла пакет пшена передать — ценный дар по нашим временам. И почему только не организуют выдачу продовольствия по карточкам? Ведь страдают самые верные сторонники новой власти — пенсионеры. И бесплатную столовую обещали им когда-то. А теперь что? Неужели гуманитарку и впрямь отправляют в магазины для продажи? Не может быть…

Нина Ивановна продолжала сидеть на скамейке. Она попыталась встать, но правое колено прострелила боль, левая нога уже не болела, но на одной не поскачешь, а Нина Ивановна из гордости до сих пор тростью не обзавелась.
Посижу ещё пять минут, — решила она. В кармане завибрировал мобильник. Нина Ивановна давно им не пользовалась, думала, что её номер заблокирован — нечем было оплачивать. Она поднесла к уху устаревший аппарат, «моторолу», купленную едва ли не десять лет назад. Звонила бывшая невестка, вдова сына. Видимо, она и пополнила обнулившийся счёт.
— Как вы там, тётя Нина? Может быть, к нам на время переберётесь?
Нина Ивановна уже хотела согласиться, но вовремя вспомнила, что живёт невестка в проклятом Днепропетровске, вотчине еврея Коломойского, где самое бандеровское гнездо, хлеще, чем во Львове. И что же скажет ей внучка? «Доигралась, бабуся, добегалась по митингам. А где мой папа-колорад? Ах, на ростовском пустыре зарыли?..» Может быть, и не скажет, но подумает. Они теперь чужие друг другу.
— У меня всё хорошо. — Официальным тоном известила Нина Ивановна. — Из России к нам идут гуманитарные грузы, Путин своих не бросает.
— Что ж, если так, больше не буду беспокоить. — Тоже сухо ответила невестка. — С наступающими праздниками.
— И вас также. — Нина Ивановна отключила телефон и положила в сумку. На улице совсем стемнело, но фонари не загорелись. Мимо прошли несколько парней в форме, и она проводила их потеплевшим взглядом — наши защитники. Почти все из России. Местные молодые мужики разъехались из города или отсиживаются по домам. Она опустила голову, глядя под ноги, на ровный свежий снег. Улицы обещали убирать, не допуская заносов, а вот кто займётся дворами? Наверное, надо заранее обговорить с соседями, кто и в какие дни будет расчищать дорожку до ворот.
Раздался заунывный звук сирены.
— Вставай, Ниночка. Пора. — Произнёс рядом мамин голос. Нина Ивановна почему-то не удивилась, заметив, что обута в маленькие войлочные сапожки, купленные осенью сорок первого в Ленинграде. Она послушно поднялась, подала маме руку и зашагала рядом по морозной улице.

Священный жук

Юмореска
* * *
Саша приехал в деревню последним автобусом. Дед с бабкой, как всегда, не сидели без дела — он плёл корзину из ивовых прутьев, она сыпала корм курам.
— Внучек, Сашенька! — Обрадовались старики. Бабушка стала готовить угощение — в хорошую летнюю погоду они вечеряли за столом, стоящим под раскидистой яблоней. Когда втроем собрались вокруг самовара, начались разговоры за жизнь — после долгой разлуки хотелось обсудить всё — от Сашиной учёбы в институте до бабушкиной работы при церкви. Речь зашла и об инфляции.
— Как у нас в городе картошка подорожала! Словно редкий деликатес. — Воскликнул Саша, который, будучи бедным студентом, на ценники смотрел внимательно.
— И у нас, внучек.
— Но прочие овощи не так уж сильно в цене подскочили. Странно.
— С картошкой, внучек, — дело особое. — Многозначительно начал дед. И тут в Сашину чашку с чаем упал колорадский жук — неудачно приземлился. Дед выхватил насекомое из чая, подул на полосатую спинку:
— Обжёгся, наверное, бедолага. — И бережно посадил на лужайку.
— А ты прямо в огород его отнеси, — ехидно заметила бабушка.
— И отнесу. — Строго сказал дед, но жук уже затерялся среди травы.
— Что за церемонии? — Удивился Саша, знавший, каким проклятьем для деревенских огородов являются эти вредители. Чай брезгливо выплеснул.
— Видишь ли, Сашенька, по телевизору всё прошлое лето рассказывали, что «колорадами» наших ребят называют, которые в бандеровской Украине фашистов бьют. Будто сравнивают их проклятые «укропы» с колорадскими жуками за вот эту ленточку, символ победы над злодеем Гитлером. — И дед показал на георгиевскую ленточку, привязанную к своей выгоревшей на солнце клетчатой рубашке. Тут он подобрал со стола ещё одного колорадского жука и посадил на ленточку, Саша растерянно сказал:
— Да, гармонирует.
Тут он заметил, что жуков вокруг видимо-невидимо. Они даже перелетали стайками в небе, и стадами переползали дорожку.
— От соседей идут. Видно у них картошка невкусная, генно-модифицированная, семена из Польши. — Сообщил дед. — Зато у нас настоящая, отечественная. Ты заметь, Саша, у «колорадов» личинки красненькие. Есть в этом, что ни говори, для меня, коммуниста, глубокий смысл.
— Глубокий… Вот обгрызут всю ботву. Расплодились, картошки им уже не хватает, и на помидоры кидаются, и на свеклу, всё подряд трескать готовы. — Раздраженно сказала бабушка.
— Что-нибудь и нам оставят. Но не могу я их губить, душа не лежит к такому смертоубийству. И многие сельчане теперь говорят, что рука у них на «колорада» не поднимается. Жучку и так тяжело, к примеру, зимой. — Отвечал дед. — Может, учёные выведут новый сорт картошки, который они не едят. Лет через семь.
— Мы к тому времени от голода преставимся. — Трезво заметила бабушка.
— В Индии священное животное — корова, её нельзя убить, ударить, но это полезное животное. — Сказал Саша. — А ваш священный жук только всё пожирает на своём пути. И гадит.
— Но ведь как скажут о «колорадах», так и вспоминаются… — Печально завёл своё старый большевик.
Саша вытащил из салата очередного жука, вручил его деду, который стал бережно стирать с физиономии существа майонез.
Поблагодарил бабушку за угощение.
Спалось в светлой горенке сладко. Но бабушка разбудила на заре. Шопотом сказала:
— Пойдём, внучек. У меня-то уж сил нет, на тебя вся надежда…
Крадучись, мимо храпящего деда, в изголовье которого висел плакат с узкоглазыми солдатами и подписью «Вежливые люди», вышли из дома на широкий огород.
— Вспомнил, бабушка, у древних египтян тоже был священный жук, тот скатывал шарики из навоза. — Сообщил Саша.
— Такие нам по телевизору брешут. — Неполиткорректно заметила бабушка. — Смотри-ка, что я приготовила.
Она вынула из лопухов аппарат, с помощью которого опрыскивают картошку.
— Там дуст, внучек. Пока никто не видит, обработай, ради Бога, грядки. Они, конечно, с других огородов опять наползут, но всё-таки… Вот и респиратор.
Саша взял аппарат и начал обработку. Бабушка вернулась в дом, чтобы задержать деда, если тот решит поутру полюбоваться родными «колорадами». Через некоторое время Сашу окликнули — на соседнем огороде стоял пожилой мужик и встревоженно наблюдал:
— Эй, парень, ты что это творишь?
— Картошку обрабатываю. — Невозмутимо ответил Саша.
— Да ведь это «колорады»!
— А кто же ещё.
— У нас в селе говорят, что вдруг, ежели мы станет их травить, нашим ребятам там, — он махнул рукой куда-то в сторону восхода, — худо будет.
— Но официального запрета уничтожать паразитов нет?
— Нет. — Притих мужик.
Тут Саша заметил, что и на прочих огородах в тумане суетятся хозяева. Таясь друг от друга, крестьяне избавлялись от «колорадов» — кто-то собирал насекомых в банку с керосином, кто-то, макая веник в ведро с хлорофосом, обрызгивал ботву…
Что бы ни выдумывали политтехнологи, а когда речь заходит о выживании, к народу поневоле возвращается здравый смысл.
© Влада ЧЕРКАСОВА

Ненависть к Надежде.

* * *
На войне убивают, на войне берут в плен, на войне естественна ненависть к врагу, подогреваемая агитпропом. Но и на этом фоне негативное отношение российских почитателей ДНР и ЛНР к Надежде Савченко отличается особенным накалом. Кажется, она не сделала ничего чудовищного, выполняя обычную для солдата работу. Но именно её, а не кого-то из пленных вывезли в Россию, пересылают из тюрьмы в тюрьму под стенания официозной прессы о невероятных злодеяниях, под оскорбления обманутых россиян. Неужто не понимают её гонители и мучители, что в глазах украинцев образ Надежды после этой эпопеи будет осиян ореолом святости, что биография её превратится в легенду, что через века её судьба станет вдохновлять юных украинцев как пример служения Родине?
Но пока стоит разместить её фото в блоге или открыть публикацию о ней в интернете, как увидите вы, кажется, напечатанные трясущимися от ярости руками, зачастую нецензурные отзывы российских патриотов:
«Так кто эта сука? Снайпер, наводчик, летчик-истребитель, или вертолетчик? В расход эту падлу двумя БТРами за обе ноги без наркоза, как со снайпершами в чеченскую».
Они толком не знают, о ком говорят, тем не менее, упражняются в мечтах, достойных Чикатило.
«Если не ёбн.т сразу, то порвут в застенках. Она знала, куда шла и зачем. Жалость неуместна! Это она сейчас, пока на бодряках, понт колотит. Через полгода за глоток воздуха или лучик света раком из камеры выходить будет!» — На тюремной фене рассуждают защитники русского языка.
«Пальцы указательные поломать, а после обменять. Снайперам пальчики для хорошей памяти ломают, если добрые люди пленят». — Тоном знатока советует ревнитель имперской идеи.
«На урановые рудники её».
«На костёр!»
«Вздёрнуть на столбе».
«Вколоть сыворотку правды, чтобы узнать все ее преступления, а затем отрезать голову и выслать Коломойскому в качестве подарка, с припиской: «Ты следующий».
Ни один из пленных мужчин не удостоился такого воспалённого внимания несостоявшихся маньяков. Видимо, женщина в военной форме вызывает у них возбуждение и отторжение одновременно. Женщинам они отказывают в праве защищать свою Родину, а если взглянуть, кто отказывает — наверняка какие-нибудь чахлые существа с покатыми плечами, прилипшие к стулу у компьютера, «диванная гвардия», «виртуальные воины», привыкшие гонять рисованные танчики по экрану, пока жёны за них ещё и интернет оплачивают. Знаю такие семьи.
— Лесбиянка! — В устах российских самцов это звучит столь же ужасно, как «убийца». Разумеется, нет у них никаких доказательств нетрадиционной ориентации Савченко, кроме её короткой стрижки и спортивной фигуры, кстати, совсем не андрогинной. Может быть, они признали бы её истинной женщиной, если бы у этой украинки был накачанный селиконом бюст и она отправилась на фронт в маленьком чёрном платье? Или позировала не за штурвалом самолета, а босая, беременная и на кухне? Или хныкала, как Ирма Крат, и посвящала стихи Стрелкову?
— Посадить на кол. Пусть помучается перед смертью.
— Не убивать эту суку нужно, ибо это самое легкое наказание. Отдать ее в камеру к зэкам.
— На ремни шалаву пустить!!!
— Натуральная коблуха! — Долбит по клавиатуре «ватник», компенсируя свои комплексы.
— Выйдет лет через двадцать, больной уркой, на которую не один мужик не глянет, ну и материнского счастья этой твари, убийце точно уже не испытать.
О биологическом предназначении женщинам как правило любят напоминать мужчины, отнюдь не сделавшие карьеру, этакие хмыри в потертых курточках, бредущие по тротуару, пока мимо них пролетают иномарки. Или их жены в засаленных халатах, перетрясающие загаженные пеленки, и в душе завидующие свободным от сего бремени, которое общество стремится взвалить на плечи каждой из нас.
А что если бы все эти патриоты прочли подобное о героинях Великой Отечественной — своих идолах? О Зое Космодемьянской? О Гуле Королёвой? О Марине Расковой и её соратницах из эскадрильи «ночных ведьм»? О Любови Шевцовой, Ульяне Громовой и других партизанках «Молодой гвардии»? О всех этих девушках, оставшихся на старых фото с короткими стрижками и строгими лицами, променявших платья на солдатскую форму. Назвали бы их убийцами? Усомнились бы в их ориентации и адекватности? Разумеется, нет. Ведь упомянутые особы убивали и умирали с именем Сталина на устах, а Сталин — теперь «наше всё»…
«Это тот страшный случай, когда в теле женщины живет душа воина, — сокрушается менее хамоватый читатель. — Чем в ней можно гордиться, трудно сказать. Вкусы нынешних украинцев очень специфические, на самой грани добра и зла. Страшно то, что этот солдат пришел в Донбасс убивать не по приказу, а добровольно. Она так свой отпуск проводит!»
Почему-то российским контрактникам можно «проводить отпуск» в Украине, а украинскому офицеру — запрещено в трудный час прийти на помощь стране.
Правда, встречаются комментарии и от здравомыслящих россиян: «Господи, какие же вы все озлобленные сексисты! Эта женщина — военный, её обязанность защищать свою Родину. Что она и делает. Это не украинцы к нам «с мечом» пришли, а мы к ним. Господи, как мне стыдно за действия своей страны!»
Реакция украинцев на поток этой грязи естественна: «Мерзко читать комментарии от бывшего братского народа»; «Не смейте осуждать Надежду! Вы позвали — она пришла! Хватит грязные мысли излагать. Сложите руки в молитве!»;
«О каких погибших детях вы пишете? Этих детей под колеса украинских танков за 200 гривен бросали еще в марте-апреле их матери. Тогда вы считали это героизмом! А теперь — преступлением военных? Как же меняется ваша мораль! Для вас дети, мерзавцы, отходы прибыльного бизнеса. В любых проявлениях».
«Где же наши державные мужи? Доколе это будет продолжаться? Как же ваши цветы, букеты, красивые слова на 8 марта — это просто фарс! Раз вы не сделали ничего, чтоб вытянуть девчонку».
«Боже мой, что творится? Иногда кажется, что это сон! Какая война может быть между нашим единым украинским народом? Даже если сюда прицепить российский народ, все равно в голове не укладывается. Бедные наши отцы и деды, наверное, переворачиваются от ужаса в своих могилах. Да бедные все и, с другой стороны, счастливые, кто не дожил до того, что можно сейчас увидеть. Они не думали, что когда-то на нашей земле прольется кровь. И самое страшное — от своих».
«Горжусь тем, что у нас в Украине есть такие женщины! Мужчинам многим стоило бы у неё поучится! Надежда, всё у вас будет хорошо! Я очень в это верю! Героям слава!»
«Жаль, если погубят молодую жизнь! На таких людях земля держится».
«Поменяем её на пару хенералов из штаба, всё равно от них толку как с козла молока. А эта девушка — настоящий воин. С такими солдатами украинскую армию не победить».
«Наденька! Ты лучшая!» «Держись, Надежда!» «Она молодец, сильная и целеустремленная! Храни ее Бог!»
Любимая дочь для старшего поколения своих сограждан и сестра — для молодого, Надежда стала символом Украины, ведущей неравный бой с воскресшим монстром советского империализма.
Не раз слышала я, что в путинской России культивируют средневековый менталитет. Это и есть он. В случае с Надеждой тут не просто ненависть к солдату. А ненависть к женщине! К женщине, которая не вписывается в рамки патриархального сознания, и которую растерянный и разъяренный «ватник» хочет унизить, чтобы в этот миг ощутить себя сильнее. Это перекликается и с психологией блатного мира, где всякая женщина презираема, кроме матери родной — которая, впрочем, обречена на страдания собственным чадом. Конечно, и в постсоветской Украине такой подход присутствовал как атавизм — через патриархальный прессинг пришлось пройти Надежде, когда она устраивалась на военную службу и слышала, что женщине в армии не место. Но сейчас Украина, стремящаяся стать полноправной частью европейской цивилизации, преодолевает в том числе и прежнее отношение к женщинам, многие из которых воюют за независимость своей страны.
Такое ощущение, что в России вдобавок ко всем неурядицам идёт война полов, в Украине же она закончилась — женщины и мужчины поддерживают друг друга в это тяжелое время и сражаются плечом к плечу. В украинской армии около 25 процентов военнослужащих составляют женщины, это один из самых высоких показателей в мире и больше, чем в США.
Что же касается «Новороссии», там гендерный вопрос оборачивается такими странностями, как, например, заявление одного из полевых командиров, что девушкам должно запретить посещение клубов, кафе, дискотек. Что не мешает приглашать дам в ряды ополчения. То есть, на блокпост с автоматом — можно, а в клуб — нельзя. Налицо двойные стандарты и снова стремление контролировать.
Советская идеология подразумевала определённые границы для самовыражения каждого. Неосоветская, разбавленная православием в духе «Домостроя», концентрирует в себе самое худшее из прежних эпох. «Православный ваххабизм» в «Новороссии», «православный сталинизм» в России — так можно определить это миропонимание, для которого украинка в военной форме — исчадие ада. Но это и не просто мужской шовинизм, больше чем ненависть к женщине — это неприятие россиянами современного европейского человека, который свободен в выборе жизненного пути.

Влада ЧЕРКАСОВА