Последние блоги


Казакофобия. Выводы.

* * *
2015 год в истории России и ближнего Зарубежья будет отмечен, в том числе, и репрессиями против казаков. Абсолютно разных взглядов. Суд над активистом Сергеем Лошкарёвым. Задержание казаков, пытавшихся выехать в Лиенц на освящение часовни-памятника, и дело против Владимира Мелихова. Расказачивание в ЛНР и ДНР и убийство казака-комбрига Мозгового, а до этого ещё ряда лидеров.
Многие скажут, что нельзя ставить в один ряд эти события, что этих людей ничего не объединяет, что они по разные стороны баррикады. Ошибаетесь. Есть объединяющий фактор: все они – казаки. И репрессии против них имеют не просто политический, но этнический характер: запугать казаков, сломить казаков – без разбора, и новых «красных» и новых «белых».
Что происходит? Думаю, российская власть проверяет казаков на прочность, на способность к той самой самоорганизации, из-за которой когда-то боялись их большевики – а не вернулось ли это качество к нации, которую старались превратить в послушных исполнителей? Сколько восстаний против Самодержавия начинали именно казаки, а следом поднимались русские крестьяне, народы Поволжья. Заметим, что абсолютно все казаки пострадали за попытку самостоятельно мыслить и действовать, хотя это была только попытка, и каждый из них уважал законы. Но не произвол чиновников. Сергей Лошкарёв как активист-эколог протестовал против вырубки рощи «Красная весна» и сочувствовал украинцам. Владимир Мелихов возмутился тем, что ему намеренно испортили паспорт, чтоб не выпустить за границу на мероприятие памяти репрессированных Советской властью, и выступал против украинофобии.
А обманутые пропагандой, но честные казаки Новороссии неоднократно протестовали против местной коррупции и самостоятельно помогали населению, что в глазах власти было конкуренцией с нею. Мозговой имел собственное мнение по поводу идеологии Новороссии и её будущего. Везде присутствует фактор независимости.

Сейчас казаки обладают военной силой, но не политической. Они – бесправный инструмент чиновничества, разобщёны, и ещё не понимают, на что способны. Поэтому довольствуются деятельностью, которую предоставляет власть – будь это спортивные соревнования, патрулирование парков и пляжей или командировки на Донбасс, спровоцированные пропагандой, которой казаки подвержены не менее русских. «Из трёх тысяч казаков теперь искренне выражают желание воевать не более полусотни», — сказал мне казачий активист из ДНР после массовых арестов его соратников-донцов. И немудрено, поскольку происходило это, со слов очевидца, вот так:
«Через ворота стали перелезать вооружённые люди. Караульный сделал предупредительный выстрел в воздух. В комнатах зазвучал сигнал боевой тревоги, это ребята на КПП включили её. И сразу начался обстрел зданий. Из РПГ, БМП, ПК. А ведь никто сопротивления не оказывал. По спящим людям открыли огонь на поражение. Как потом мы узнали, приказ на уничтожение нас отдал министр обороны ДНР. Который тоже был там. Ему, видите ли, не понравилось то, что караульный сделал предупредительный выстрел, то есть выполнил свои обязанности.
С полчаса мы отстреливались, не понимая, как могли напасть на нас такие же ополченцы. Командиры сказали, что несут ответственность за наши жизни и вышли без оружия, оговорить нашу сдачу. Комбату сразу сломали челюсть прикладом, коменданту нос сломали. Они нам дали команду выйти сдаться. Мы всё вышли без оружия. Вывели нас за ворота и посадили на корточки. Двоим нашим парням пробили головы рукояткой ножа. Потом погрузили в «Камаз» и увезли на фильтрацию. Посадили в подвал. Потом еще ребят стали подвозить с других баз. Через 3 дня вроде. Размер подвала был 8 на 10 метров. Затолкали в него 260 человек. В туалет не выводили. Больше суток мы стояли — присесть было невозможно. Было очень жарко и сыро, тяжело дышать. Люди падали без сознания. Мы просили вывести на свежий воздух тех, кому плохо, а в ответ охрана угрожала закидать подвал гранатами.
Первые дни не кормили. Потом стали давать еду, которую можно есть только, чтобы не умереть с голоду. От сырости и духоты было головокружение. У одного парня начался приступ астмы. Крикнули охраннику, он сказал: «Хай сдыхает».
Ребят током пытали. Кому ноги простреливали, тех мы больше не видели. Ребят в соседних кабинетах допрашивали, они все слышали — и выстрелы и крики. Долгое время мы провели в плену у своих же. Если, конечно, их можно назвать своими. Один из наших спросил: разве нельзя было казакам хотя бы спасибо сказать за службу? Но услышал в ответ, что все казаки преступники и недостойны этого. А погибать мы достойны, здоровье терять достойны? Ох, как мне было обидно за казаков. Слезы наворачивались на глаза. Одно знаю точно — ОНИ НАС НЕ СЛОМАЛИ. Казачеству быть. Любо, братцы. Я горжусь тем, что служил вместе с вами».
На сегодняшний день под арестом остаются более ста казаков, среди них есть и граждане России. Арестованные содержатся в тяжелых условиях. Десятки приписываемых уголовных дел не имеют доказательной базы. Это ли не демонстративный геноцид по этническому признаку? При полном замалчивании или одобрении происходящего российскими патриотическими СМИ. Гнилая вертикаль выстроена.
После репрессий казачьим отрядом заткнули самый опасный участок фронта, а когда несколько бойцов погибли, власть отказалась оплачивать их похороны, причём чиновник сказал матери казака-ополченца: «Не надо было вашему сыну идти на войну» (Источник: ksovd.org/).
На днях там же опубликовали открытое обращение к А.Захарченко:
«Казаков избивают, заставляют подписывать непонятные и лживые признания. Идут обыски по домам казаков. Идет запугивание всех тех, кто пытается распространить информацию о незаконных действиях ваших подчинённых в отношении казачества. Простите, конечно, но это напоминает репрессии 30-40х годов». (Источник: ksovd.org/).

Может быть, я уделяю «новороссийским» разборкам слишком много внимания, но официозные СМИ продолжают штамповать статьи агитационные, внушающие российским казакам, что их место на Донбассе.
Очередной приторно-верноподданнический текст выдала «Комсомольская правда», где сообщает, что миллион донских казаков отправятся на помощь запорожцам. Как будто казакам нечего делать в России, с её разрушенной экономикой и нищей провинцией, где проживает большинство из них. Даже многим сторонникам Новороссии теперь ясно, что туда сбывают российских пассионариев, смелых, но наивных. Чтобы тысячи русских и казаков погибли чёрт знает за что, пока лидеры ДНР/ЛНР делят московские подачки.
А тем временем в Воронежской области уже годы длится противостояние местных жителей, которых возглавляют казаки, и большого бизнеса, стремящегося любой ценой начать никелевые разработки. Сколь удобно будет олигархам, если часть казаков уедет на Донбасс, пока за спиной доверчивых добровольцев, в России, будут наполняться радиоактивной водой колодцы и лить кислотные дожди.

Но я замечаю, что на казачьих форумах всё больше людей, задумывающихся о собственных национальных интересах. Правда, пока это стихия, медленно закипающая огненная лава, которая ищет русло, чтобы хлынуть на простор истории. Но процесс уже необратим, его можно только замедлить.
Поэтому в казачьей среде наши враги вычисляют лидеров, организаторов, которые способны вести за собой – продуманно, осторожно, но целеустремлённо по пути развития. Вокруг таких людей собираются единомышленники. Но Система старается лишить нас вожаков. Кстати, в русской националистической среде начала 2000-х потенциальных лидеров тоже уничтожали, если не могли запугать или купить.

В отличие от не в меру доверчивых ополченцев, до сих пор верящих в мыльный пузырь «Новороссии», Владимир Мелихов прекрасно понимает суть той идеологии, которой сегодня оперирует Система. Он видит в ней возрождение сталинизма, неосоветскую диктатуру. Идеолог возрождения казачьего самоуправления на Дону, создатель Музея в Подольске и мемориала «Донские казаки в борьбе с большевизмом» в станице Еланская, своё преследование властью Мелихов связывает со своей позицией по текущей ситуации в стране и на Украине. (Источник: artpolitinfo.ru/)
Приведу две его цитаты:«Вот скажите мне: есть ли что-то аморальней и подлей поступка людей, которые, зная всю бесперспективность данной партизанской войны в чужой стране, вначале натравили один народ на другой, затем возбудили страсть у одних и послали их убивать других, руша города, инфраструктуру и судьбы обычных людей? При этом, четко осознавая, что вся эта истерия закончится тысячами погубленных жизней и искореженных на долгие годы судеб. Неужели это есть русский смысл и идеал строительства русского мира? Или это есть православная миссия: возбудив злобу и жестокость – послать возбудившихся на явную смерть, оправдывая её высшими ценностями, защищать которые сами не собирались и, оставаясь в уютной и безопасной атмосфере, после очередного припадка на очередном митинге, где «русские русских не бросают»?!
Примеры подобной подлости можно найти в нашей истории только в эпизодах Гражданской войны и Второй мировой, когда комиссарское отребье гнало на убой толпы людей, лишь для того, чтобы отрапортовать, что все погибли смертью храбрых, благодаря их чуткой политработе».
«С самого первого дня, как только российская власть стала разжигать страсти по защите и устройству русского мира на Украине, я сразу же сказал – что те, кто туда рванул из России, в том числе и казаки, не смогли ничего путного сделать у себя, в том числе и НА СВОИХ ЗЕМЛЯХ, и уж тем более не сделают ничего хорошего на чужих. В лучшем случае все меж собой перегрызутся, в худшем – перестреляют друг друга.
Репутация – это результат оценки того, что сделано и каков получен результат тем или иным человеком, той или иной структурой или организацией, той или иной общностью, тем или иным народом.
Что на поверхности? — Что из того, что видно в общественной среде, сделано казаками? – Обвешанные орденами сотни генералов на парадах, дежурства по отлову торгующих в неположенных местах бабуль, бесконечные конгрессы и круги, где кроме «Любо» по любому поводу нет ничего конкретного!
Создавая Мемориалы, мы стремились ВОССТАНОВИТЬ эту РЕПУТАЦИЮ – показать, кто были и кем должны быть сегодня казаки. Но разве это допустимо для сегодняшней РФ?».
После инцидента в аэропорту Мелихов дал гневную отповедь: «Единственно, что случилось, так это то, что ранее, при всех перипетиях — как своей жизни, так и нашей общей жизни в этой стране, — я всегда её называл НАШЕЙ. Больной, критикуемой мной по многим вопросам, но НАШЕЙ, какой бы она ни была. Сегодня она перестала быть моей. Она уже не может быть моей – не потому, что многое из того, что я вижу, мне неприемлемо. С этим я боролся, этому я противостоял…» (Источник: elan-kazak.ru/).

Это третья моя статья, посвященная проблемам современного казачества, и каждый раз думаю, что тема закрыта, однако, вновь и вновь на казаков набрасываются новые чекисты, и нет журналистов, которые стремятся разобраться в том, что происходит на самом деле, и видят не отдельные явления, а общую картину…

Поистине сегодняшнее российское чиновничество нужно судить не по словам, а по делам – риторика этих господ резко стала патриотической, а население не только вдвое быстрей нищает, но ещё и лишилось возможности высказывать своё мнение о том, что происходит. Теперь россияне не только бесправны – они безгласны.
Если власть относится к народу честно, то ей не к чему опасаться его, поскольку нет поводов для недовольства, нет причины бежать из «русского мира» — ни психологически, не геополитически, нет опасения, что казаки, как встарь, «тряхнут Москвой». Но в стране, лишённой социального и национального равенства, от народа отгораживаются стеной спецназа и репрессивного законодательства, потому что горит на воре шапка Мономаха!

© Влада ЧЕРКАСОВА

Проползая между машинами

Раскалённый пыльный воздух, вонь выхлопного газа, бензина, под коленями — мягкий от зноя асфальт столичной улицы. Безногий парень в выгоревшем камуфляже переползает от одной машины к другой. Они надолго застряли в «пробке». Инвалид тянется к открытым окнам, хрипло повторяет одну и ту же фразу:
— Помогите ветерану Новороссии!
Многие водители делают вид, что не слышат, брезгливо отворачиваются от осунувшегося загорелого лица, хотя парень не пьян. Вот белобрысый юнец в «порше кайен» включил громче музыку – такой не бросится защищать русских за границей, будет спокойно учиться, отдыхать в клубах, делать карьеру. Вот ухмыльнулись, переглянувшись, два кавказца в «кадиллаке». Но многие суют мелочь, чтобы откупиться от чужого несчастья. Он замечает красивую шатенку лет двадцати в «ситроене». Тонкие черты лица, выразительные карие глаза. Изящная рука роняет в его снятый берет купюру. И парень с горечью думает, что мог бы сейчас идти по улице с похожей девушкой. Если бы не та сумасшедшая поездка, после очередной накручивающей телепередачи, если бы не то сообщество в интернете, набиравшее добровольцев. Он националист, он хотел помочь своим соплеменникам, оборонить от неведомых бандерофашистов, которые готовы убивать за русский язык. Потом, уже в Украине, узнал, что большинство тех, с кем воюет, говорят на русском языке. Но ему уже объяснили, что дело не только в этом, что здесь мы защищаем Россию от Америки.
Машины начинают медленно двигаться, нищий вынимает деньги из берета, нахлобучивает его на голову. Отправляет монеты и мятые купюры в карман. Сегодня выручки мало – значит, хозяева будут недовольны. Он боится побоев. Когда в родном селе, куда вернулся безногим, понял, что не выжить, решил поехать в Москву. Какое-то время был за сторожа в офисе патриотической партии, ютился под лестницей на раскладушке. Потом его вежливо выпроводили, наняв здоровых охранников. Он решил вернуться домой, но в ожидании поезда, на вокзале напился. Очнулся в каком-то подвале, без документов. Чернявый золотозубый громила сказал, что «обрубок» должен побираться, выручку сдавать. Пытался бунтовать, его избивали. Сейчас инвалид знает, что один из подручных хозяина следит за ним из «ауди», припаркованной у тротуара. Не сбежать.
Поток машин опять застывает перед светофором. Парень сдёргивает с бритой головы берет, ползёт на проезжую часть:
— Помогите ветерану Новороссии!
Снова безразличие или жалостливые взгляды. Но вот один водитель, примерно его возраста, протягивая деньги, с уважением говорит.
— Молодец. Я тоже хочу на Донбасс рвануть.
Парень хочет остановить его, крикнуть:
— Посмотри на меня, дурак! Не боишься вернуться таким? Это сейчас тебя заманивают, а потом плюнут и отвернутся.
Но молчит — ему кажется, что унизит себя признанием ошибки. Опускает голову и ползёт дальше. Кажется, что жаркий июльский день бесконечен, как неиссякаем поток машин. Парень чувствует головокружение. Ему хочется укрыться в траве за оградой близкого парка, где радужным веером рассыпается фонтан. Но рёбра помнят удары хозяйских ботинок. За ним по-прежнему наблюдают – цыганистый надсмотрщик облизывает мороженое, но его глаза не отрываются от раба.
Пожилой мужчина за рулём «инфинити» кажется инвалиду знакомым. Известный журналист, не раз выступал по телевидению, призывал ввести войска в Украину. Его слова особенно зажигали, звали совершить что-то великое, необыкновенное, преодолеть себя прежнего. Светлый восторг любви к родине, к своему народу просыпается в усталой душе парня. Забыв о своих сомнениях, он тянется к окну, к родному профилю журналиста.
— Здравствуйте!
Тот бросает удивлённый взгляд.
— Мы знакомы?
— Ваши выступления… это замечательно! Может быть, из-за них я на Донбасс поехал.
— Вы там воевали? Восхищаюсь! Вы наш русский герой! Подвижник! – Журналист открывает дверцу машины, крепко пожимает руку калеки, проникновенно говорит. – Держитесь! Империя не забудет!
Раздаётся заливистая трель мобильника.
— Простите, это по работе. — Журналист захлопывает дверцу, подносит к уху телефон. Вспыхивает зелёный сигнал светофора, и парень едва успевает выбраться на тротуар. С трудом возвращается к реальности, словно побывал на сцене, сыграл роль.
…Вечереет. На дорогу ложатся тени. Загораются фары машин. Но сквозь монотонный шум улицы всё ещё слышен усталый протяжный голос:
— Помогите ветерану Новороссии!

© Влада ЧЕРКАСОВА

Яма "Русской весны".

* * *
Недавно в Луганской народной республике завершилось уничтожение казачества как самостоятельной силы. В результате некоторые казаки были убиты, многие арестованы. Об этом я говорила в статье «Изгои Новороссии или Казак в бегах» *. Придётся продолжить скорбную летопись. Несколько казаков действительно бежали в Донецкую опять же «народную республику», по наивности полагая, что там руки спецслужб не дотянутся до них. Но вскоре стеклянноглазый комиссар Захарченко пошёл по стопам Плотницкого — постановил разоружить всех казаков, а за отказ выполнять приказ – ликвидировать на месте.
Увы, только единицы из представителей нации, в прошлые века славившейся отвагой, попытались дать отпор. В итоге оставшихся в живых, побросавших автоматы, отправили под арест. Помощь казачества населению тоже была прекращена грубо, посредством погрома. Казаки лишились возможности обеспечивать семь гуманитарных столовых, которые посещали малоимущие. Из публикации на сайте «Доблесть народа»: «На вопросы людей, что им делать дальше и как жить, администрация столовых отправляла в городские администрации. Что же произошло? Почему хорошо налаженный механизм гуманитарной помощи населению рухнул в одночасье, да так, что людей не смогли вовремя предупредить. От самого Казачьего Союза сегодня трудно получить информацию, но кое-что удалось узнать: "… на нас в 5 утра напали «Гвардейцы ДНР», разоружили, и разграбили все продовольственные и промбазы. Вытащили все, даже личные вещи бойцов, находящихся на передовой! Нас обвиняют в мародерстве и отжиме чужого добра! Мы честно защищаем свою родную землю — Донбасс, не жалеем ни сил, ни своих жизней, теряем свое здоровье, а нас, боевых казаков, унижают как последних проходимцев».
Я не сторонник Новороссии, но казаки – мой народ, и кто-то должен запечатлеть очередной этап их истории, ошибки которого не следует повторять. Ведь на той стороне баррикады, где чтят советскую символику, митингуют с красными флагами, оберегают памятники Ленину, ждут нового Сталина, — казакам делать нечего. Впрочем, как и всем порядочным людям. И в этом они убеждаются на собственном опыте.

Из сообщества КС «Область Войска Донского» (http://vk.com/ksovd): «Сейчас позвонили и передали, что сегодня похоронили нашего бойца Кота (Расновского), которого гвардия расстреляла при задержании на Азотном. Мальчишка был сиротой. Его сестра поехала попросить помощь на похороны у ДНР, на что ей сказали, что он расстрелян при задержании и ей не положено. Мальчишка просто растерялся и не успел быстро лечь на землю — за это его и расстреляли. В последний путь его провели только родственники и одноклассники, т.к. все его боевые товарищи арестованы его убийцами», Алексей Расновский был 1990-го года рождения, из Донецка (http://vk.com/id136893613). Сайт этой организации (http://ksovd.org/) безмолвствует, получается, что официальное руководство решило скрывать репрессии против своих рядовых бойцов. Но в блогах у простых граждан порой вырывается: «Зачем нам такая республика, если она убивает наших ребят? Мы ожидали диверсии от укров. Оказывается, они уже среди нас».
Ну какие же укры, какая хунта? Это лидеры, навязанные вам любимым Мордором.
Светлана Х. пишет: «Было простое сведения счетов с казаками, так как они пользуются большей популярностью у народа, чем нынешняя власть. Хватали, не разбираясь, всех подряд и держат уже неделю без каких-либо предъявлений, огульно всех назначили виновными. Спасибо вам за такую власть народную».
Мила М: «Люди, ау, проснитесь! Очнитесь! Поступила новая инфа, наших ребят не просто арестовали, над ними издеваются как могут — ломают, избивают, калечат… Обыски по домам продолжаются… Что же происходит? Куда мир катится? Мало того, что многих война побила и искалечила, а теперь люди, которые за их счёт пришли к власти, их так ''благодарят''. Пока они делили кресла — казаки воевали, а как казачество начало заявлять о себе, так сразу 'неугодны стали?! Позор такой власти!»
Иван Л: «Не раз уже ловили оплотовцев и т.д, которые с казачьими нашивками ходили и устраивали беспредел!»
Вадим И: «Казачий Союз Область Войска Донского вам не сломить никогда. Будьте вы прокляты, предатели! Предатели ДНР!!! Вы сажаете нас в подвалы, расстреливаете без суда и следствия. За что?!»
Игорь З: «Было страшно, что эти новые республики превратятся в банановые республики, но опасения сбываются, и казаки — единственные, кто был за народ и говорил правду, были за это коварно разбиты, и скоро, наверное, будет большой слив!»
Любовь А: «Пришли 90-е? Очень похоже. Грабили все, и с шевронами, и без. Только тыловики, берцы свои не запылив, на «хаммерах» рулят, и свет красный им нипочем, и рожи сытые тушенку сдавали в магазины. Молчал народ. Велено было. Только пришли к порядку, установленному на районе казаками, слюной зависти кто-то давиться стал. На передовой казаки не меньше храбрости проявили, но что-то я не помню, чтобы пресса донецкая этот героизм освещала. И 200-х утаивали. Нет их в штате. Дескать,«вольники» они».
Натали М: «Неблагодарность! Куда не глянь, казаки сделали это, помогли тем. Медикаменты, питание в школах, уголь старикам — всего не опишешь! И получается — они конкуренция власти что ли?!»
Елена К: «Началось не переподчинение, а разоружение. Никто ни кого не спрашивал и ничего не предлагал, просто объявили незаконным бандформированием».
Елена М: «Рядовых держат в яме»!
Я намеренно не называю фамилии, чтоб у людей проблем не было, им и так несладко. Но можете зайти в сообщество и убедиться – всё так и есть. Заодно полностью прочитать отчаянные диалоги казаков и казачек, которые с трудом, но всё же добиваются освобождения своих близких.
Один из посетителей группы, памятуя о зачистке в ЛНР, сказал, что неплохо бы казакам дать отпор «ЛНРовской» шушере, на что получил ответ: «Мы казаки донецкие, а не луганские». «То есть вы не единое войско Донское?» — задал резонный вопрос парень.
Было разумное предложение, на которое никто среди стенаний не отреагировал: «Нужно подымать казачество России, за такие бандитские выходки новой власти». Потому что казачеству России неплохо бы обратить внимание на террор против своих братьев. Как я и говорила в предыдущей статье, одна из наших проблем – рознь, даже в Новороссии – казакам ЛНР и ДНР нет дела до бед друг друга. Поэтому так просто прессовать их Плотницкому и Захарченко.
Некоторых казаков отпустили, но многие ещё под арестом. Когда в боях шло становление Новороссии, их воспевали, теперь же они для патриотических СМИ и новоросских пабликов за один день превратились в «разбойников».

Зачистка казачества оправдывается рассуждениями о единоначалии в армии. Все как-то не замечают, что в Новороссии задушили Казачью народную республику – национальный проект, в отличие от интернациональных Луганской и Донецкой республик. И как в «совке» проводили расказачивание, так проводят и в Новороссии. Заметим, что репрессируют по этническому признаку – именно представителей казачьей нации.
Стоит отметить, что Украина сделала шаг навстречу своим сыновьям, обманутым имперской пропагандой. Полковник ВСУ Валентин Федичев призвал казаков-граждан Украины, которые воюют в рядах ДНР и ЛНР, перейти на сторону правительственных войск. Такое заявление он сделал в связи с проходящей в непризнанных республиках кампанией по разоружению казачества.
А для казаков-россиян, которые и сегодня рвутся на защиту «русской весны» — расказачивание в ДНР и ЛНР могло бы стать хорошим уроком. Но, думаю, для большинства не станет. По-прежнему будут ехать бравые донцы воевать с украинцами, словно те – их истинные враги. К сожалению, сегодняшнее казачество, словно робот, запрограммированный из Кремля, лишено свободы выбора. Чтобы взгляд казаков на происходящее изменился, мало одной-двух статей, нужна постоянная агитация, но заниматься этим некому. Большая часть казачьих сообществ скорее разместит рассказ о славной старине или репортаж с праздника, чем осмелится заговорить о тех, кто сидит в ямах Новороссии.

апрель-май 2015

* rusnsn.info/analitika/vlada-cherkasova-izgoi-novorossii-ili-kazak-v-begah.html.

Часовой

— Ленина пойдёшь охранять, — хмуро сообщил Славке атаман. Стоял в дверях с заиндевелой, как у Деда Мороза бородищей, в камуфляже, с автоматом.
— Я в церковь собрался! — Возмутился Славка. — Завтра Рождество Христово! Никого другого не нашёл? Чеченца отправь.
— У чеченцев свои порядки. Ты же знаешь…
Да, шестеро добровольцев с Кавказа, хотя и числились в отряде, расквартированном в селе Терновка, атаману подчиняться не хотели. Жили на отшибе, как волки. Куда-то уходили, что-то привозили, никому не отчитывались. А Славка с атаманом были земляками, с одной станицы под Волгодонском.
— Ты не думай, что бесплатно. Получишь за Ленина, как за боевые, — убеждал атаман. — Понимаешь, если что-то с памятником случится, ко мне вопросы будут. Я же знаю наших охламонов, перепьются, а ты — нет. Ильича в соседнем селе ночью взорвали. В другом — голову отбили. В – третьем, краской облили, и дрянь какую-то написали… А в церковь под утро зайдёшь, куда она денется? Теперь церквей не сносят.
— Зато при Ленине сносили. — Заметил Славка.
— Ну это когда было. Теперь красные и белые заодно. И вообще, приказы не обсуждают.
— Слушаюсь, ваше благородие. — Съехидничал Славка. — Ваше сиятельство. Орден хочешь заслужить «за приятную беседу»?
Это он стих смешной вспомнил про «ряженых»: «Шёл казак куда-то вдаль, на груди была медаль «За отвагу», «За победу», «За приятную беседу»… Но атаман стишков не знал, иронии не понял.
— Хватит кобениться, выручи как земляк. На кого мне надеяться? Завтра поговорим. Выпьем за праздник.
— Выпьем. — Примирительно сказал Славка. Атаман удалился. Славка глянул в окно — во дворе бегал Бус — серый пёс, похожий на лайку. Уши домиком, хвост бубликом, глаза раскосые и весёлые. Мышковал как лиса — подпрыгнет, лапами снег пробьёт и суёт морду — ищет добычу. Бус достался Славке вместе с чужой хатой — когда приехал, жилья не было, сбил замок на чьей-то двери — не в поле же куковать. А во дворе ему навстречу поднялся на ноги, шатаясь, худой цепной пёс. Вот сволочи хозяева, подумал Славка, бросили собаку подыхать. Он отвязал Буса, открыл для него банку тушенки, воды налил в чашку. Ожил зверюга, теперь такой резвый, волчком крутится, но страшно боится ошейника. Пробовал Славка его привязывать — Бус при виде ошейника летел со двора, как пуля.
Славка зажег керосиновую лампу, света в селе давно не было. Отразился в мутном оконном стекле — худое лицо с резкими чертами, блестят темные глаза под чёрной, низко надвинутой папахой. И безответным вроде не выглядит, а вот поручают чёрт те что. Ладно, вернётся домой, будет что рассказать. А кому рассказывать-то? Жена ушла, когда он в Москву на заработки уезжал. Там Славка несколько лет в охране асфальтового завода отсиживал сутки через двое. Потом вернулся, дом подремонтировал, устроился комбайнером в соседнем акционерном обществе, зарплата копеечная. Однажды узнал, что в селе казачью организацию создали — атаман из местных, директор клуба. Был обычный мелкий чиновник — серый костюмчик, дряблая физиономия с приплюснутым носом, и вдруг на тебе — шествует навстречу Славке в казачьей форме, при шашке и нагайке, бороду кудреватую отпустил, взгляды строгие мечет из-под бровей. Тут в районе их клуб передумали ликвидировать, раз пошли смотры казачьей самодеятельности да собрания, куда ездило начальство. Село стали снова станицей именовать, пусть и не официально.
У других в округе тоже патриотические организации были, но не умели бурную деятельность демонстрировать, как атаман — тот ещё о каждом своём чихе в газету писал: то конное состязание провели — это на пяти-то лошаденках, то с детьми «Зарницу» организовали, а прошлой весной накатал обращение к президенту, всецело одобряя и приветствуя присоединение Крыма. И хотя президент, разумеется, о районной газете и слыхом не слыхивал, из области атаману присвоили звание — Заслуженный работник культуры, что предполагало какие-то льготы.
Славка в казачью организацию вступил почти сразу, он от прадеда много слышал о своих предках. Прадед умер на сто седьмом году, когда Славке одиннадцать исполнилось, но многое успел рассказать правнуку. Родители Славкины часто ссорились, сына отправляли к родным. Прадед ковылял по саду, опираясь на две дубинки, вырезанные из орешника. «Как лыжник я», — сам над собой посмеивался. Но всё успевал — и за пчельником следить, и сараи ремонтировать. Готовила и дом вела его дочь — Славкина бабушка, той было за шестьдесят. Муж её погиб в Великую Отечественную, оставив вдову с двухлетней дочкой, та её и вырастила и замуж выдала за будущего Славкиного отца. Но тот оказался парнем непутёвым, и Славка только радовался, когда родители отвозили его в старый деревянный дом, где суетилась бабушка, и расхаживал по усадьбе разговорчивый прадед. Ум у старика был ясный, взгляд острый. Когда Славке было пять лет, прадед сделал ему лук и научил стрелять, очень это занятие полюбилось мальчишке. А бабушка была богомолкой, регентом церковного хора. Он до сих пор помнит молитвы, которые она твердила, пока внук играл в горнице на домотканых половиках. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых» — с этих слов начала обучение церковно-славянскому.

Атаман оказался человеком образованным. Славка стал брать у него книги по истории казачества, и словно горизонт шире распахнулся, оглянется в прошлое — а там такая глубина вековая — и рати, и герои, и подвиги, и то, как постепенно вынудили казачество, когда посулами, когда карами, превратиться в слуг государевых. Да так, что теперь они себя не воспринимают иначе, как сословием потомственных пограничников, а не нацией со своими интересами.
Как-то сказал Славке один русский: «Казаки — потомки беглых холопов». «Выходит, вы — потомки холопов не сбежавших», — ответил Славка. Но теперь и те и эти один крест несут.
На Донбасс Славка поехал, думая, что построят они новое государство, пускай и небольшое, пускай и вместе с русаками, но где будет справедливость и порядок. А вышло что: шайка кавказцев — соратники, наркоманы какие-то, алкаши, всем доверили оружие. Нет, конечно, и хорошие люди есть, но главное ведь — идея, основа всего движения, а то, о чём говорил Славке в селе атаман — о народной республике, показалось брехнёй, прикрывающей разборки местных богатеньких и мутные задумки российских спецслужб. Происходящее выглядело, как месть украинцам за Майдан. Собственно, Славке когда-то Майдан понравился, но потом в России стал отовсюду слышать, что направлен он против нашей страны. И поверил. А как не поверить, если каждый день по телевизору твердят одно и то же. И даже на сайтах националистов, которых он единомышленниками считал.
…Главное, сражаться за правое дело. Но оно вообще правое тут или левое? Вчера видел танки с надписью «За Сталина». Слушаешь ли выступление на митинге, читаешь ли газеты — всюду суют «совок», как идеал, как цель. Припорошат речами о народовластии, а везде рыла «регионалов» — выходцев из КПСС.
Обрывками вспоминались рассказы прадеда, как расправлялись большевики с казаками:
— А потом побросали и мёртвых, и раненых в одну телегу и повезли на кладбище. Свалили в могилу, а оттуда один из казаков пить попросил.
— Там крови много, пей. — Отвечали большевики.
Красные в казачьей крови выкупались. А теперь говорят, что Новороссия нас примирила. Славка по жизни не раз встречал таких патриотов, которые признавались, что хотя их родные отсидели, и Ленина и Сталина нужно простить, второго тем более — он, дескать, фашизм победил и Россию поднял из руин. А какой ценой? Угробив половину народа.
С атаманом Славка спорил. Тот сам был когда-то коммунистом, и для него тема противостояния красных и белых осталась болезненной.
— Я память своих предков не предам. За то, что коммунисты над казаками творили, всё советское нужно с лица земли стереть. – Твердил Славка.
— Я сам казак! — Бубнил атаман. — Коммунизм в Россию врос, мы с ним сроднились. Я в компартию искренне вступил, ничего с этого не имел.
— Идеология российская по отношению к нам не изменилась, по-прежнему для власти казаки — расходный материал, — возмущался Славка.
— Там, на Донбассе, мы сможем себя проявить как строители своей республики. — Обнадеживал атаман. — С идеологией собственной, с нашими традиционными ценностями.
… И вот она ценность — всё тот же истукан.
Слишком хорошо знал Славка, что такое большевики. Прадед места для иллюзий не оставил:
— А дядьку моего красные вытащили из хаты, штыками искололи, привязали за ноги к телеге, сел туда один, да и погнал лошадь вскачь через станицу. Нахлёстывает и кричит:
— Сторонись, казак едет!
Поначалу казаков без суда казнили, а через пару дней собрали трибунал из местных босяков и пьяниц, и те к смерти приговаривали или оставлял жизнь за выкуп. У наших родных выкупа не оказалось…
Зачем прадед всё это рассказывал ему, ребёнку? Почему не сберёг от своих страшных воспоминаний? Или надеялся на то, что когда-нибудь Славка сумеет отплатить? Что наступить иное время? А оно уже начиналось. Нет, вряд ли видел прадед так далеко. Просто не с кем ему было поговорить. Бабушка, его дочь, разговоров о политике избегала, говорила, что всех Бог рассудит, что врагов их семейства он давно прибрал. Но рассказы прадеда накапливалось, накапливалось в Славкиной памяти, и стало так, что основой взглядов стала нутряная, звериная ненависть к коммунистам. Славка мог общаться с ними, и говорить, что при «совке» тоже не всё было плохо, но если доходило до спора, вдруг в висках начинало стучать, в глазах темнело, и готов был задушить собеседника.
Те, кто сейчас по донским и кубанским станицам живёт, зачастую по крови не казаки вовсе — потомки иногородних с Поволжья, у них казачьего — одна справа, пошили форму, купили шашки и нагайки, атаманов губернатор назначает. Всё возрождение до недавних пор сводилось к созданию фольклорных ансамблей. Ещё на праздниках казаки за порядком следили, чтобы пьяницы бутылки мимо урн не бросали. И когда на Донбассе началась война, многим показалось, что вот оно — реальное дело. Даже городок один с близлежащими сёлами назвали казачьей республикой. Своя земля. Славка тогда обмолвился: а почему за чужой, за украинский счёт? В России что же, нельзя вернуть землю казакам? У чеченцев — республика, у ингушей — республика, у осетин — республика, у бурят – республика, у якутов – республика, а у казаков — дуля с маком.
— Донбасс тоже территория Присуда. – Констатировал атаман.
— Только вот большая часть наших земель в России… – Уточнял Славка.

И вот идёт он по Терновке на свой проклятый пост.
Занесенные снегом улицы пустынны, редко где горит свет — керосиновые лампы. Больше половины жителей уехали осенью. Не то чтобы боялись, что отключат газ — у большинства были печи. И запасы кое-какие оставались – с огородов. Но опасно стало.
На пороге одного дома стоит местный ополченец Сыч. У Сыча одутловатое смуглое лицо и масляные тусклые глаза. Он крикнул Славке, показывая на Буса:
— Подари собаку!
— Так ты сожрёшь, — огрызнулся Славка. Он слышал, что когда бывают перебои с продуктами, Сыч убивает и ест собак. Мол, мясо жесткое, воняет, но на закуску годится. Славка Сыча презирал.
Встретилась группа молодёжи — ополченцы с местными девушками, хохочут, что-то напевают. Колядуют что ли? Да ведь в такое время и не откроет никто гостям – побоятся.
Славка вышел на площадь. Справа полукругом – сельская рада, дом культуры и школа. Слева дома с темными окнами. За ними белеет поле, растворяясь в сумерках. Но в безрадостной бездне подступающей ночи Славка заметил тёплое сияние, оно даже низкие тучи позолотило — это зажгли свет в соседнем селе, которое украинцы контролировали.
Среди домов стояла старинная церковь с массивной колокольней, в окнах виднелись огоньки свечей. А на площади высился на постаменте стандартный памятник Ленину. Правую руку вождь мирового пролетариата простирал вдаль, левую сунул в карман. На голове кепка, пальто распахнуто, лицо залеплено снегом — может, кто и нарочно снежок бросил. Скрепа новороссийская. Славка обошел кругом объект, заметил у постамента пустую бутылку, из которой торчали две бумажные гвоздики.
Подбежал Бус и, задрав лапу, нахально пометил памятник. Потом умчался с площади.
Славка стал неподалёку, стесняясь своей роли. Поглядывая на церковь, тихо зашептал знакомые с детства слова: «Рождество твоё, Христе Боже наш, воссия мирови свет разума...». В детстве эту молитву просила его петь бабушка, наивно радуясь тому, как внук старательно выводит мелодию, от неё услышанную.
Из-за мелкого сухого снежка вышла девушка. Закутанная в дранный пуховый платок, в длинном старушечьем платье, она смотрела на Славку глубокими карими глазами. Как её зовут? Кажется, Оля. Славка слышал, что весной её увезли какие-то парни с оружием, а через несколько дней вернули, но она сошла с ума, мать не узнавала. Та вскоре и умерла — наверное, не перенесла превращения красавицы-дочери в юродивую. Девушка прибилась к церкви, где её опекала жена местного священника.
Оля оглядела часового, потом подняла глаза на памятник. Быстро заговорила:
— А у него голова пустая, слышишь? В ушах свистит.
Славка прислушался. И впрямь Ленин над ним посвистывал. Может быть, скульптор подшутил? Значит, фигура полая.
— Да, ветер. — Усмехнулся он. — А ты заметила?
— Я всё замечаю. Но там не ветер, у него в голове кто-то сидит, маленький, тёмный.
— Выдумаешь тоже, сказочница.
— Я никогда не вру. Он всё отсюда высвистит, людей, дома, собак, — она наклонилась и погладила вернувшегося Буса. Славка отмахнулся:
— Это в доме нельзя свистеть — денег не будет.
— А денег здесь уже нет. Маме пенсию не несут и не несут.
— Иди домой, а то замерзнешь, — строго сказал он. Вот такие сейчас сумасшедшие — забыла о материнской смерти, а про деньги помнит.
— Ве-ерит в нас несгибаемый Донбасс… — Вдруг тоненько пропела она, и Славка оторопело уставился на юродивую. Собственно от таких людей ждёшь скорее молитв или народных песен, старинных, предвещающих нечто особенное. А эта бедняга, наверное, наслушалась рэпа, который порой гремит из фойе сельской рады.
— Иди домой. — Уже раздраженно повторил он. — Или в церковь, помолись.
— Ага. За тебя, грешника, — весело заявила бродяжка и засеменила через площадь.
Славка наклонился и, схватив Буса за пушистые щёки, потрепал, тот колотил хвостом по снегу.
— Утром дам тебе пожрать, — сообщил он псу. — Только ты ведь от картошки морду воротишь, а тушенки у нас мало. — Нашёл в кармане кусок батона, кинул Бусу. Тот отошёл в сторону и стал закапывать — про запас. Славка поднял голову. Безликий Ленин всё также каменел в своём неподвижном рывке навстречу ветру.
— Сука лысая. — Мрачно сказал Славка. — На хрен ты не нужен никому. Я б тебя сам взорвал.
Мороз крепчал. Сухой снег перестал сечь лицо, словно леской. В небе стояла яркая полная луна. Порой через площадь проходили в церковь люди.
— Часов одиннадцать вечера, — подумал Славка. Он не замёрз, но тянуло в сон. Повыше подняв воротник куртки и прикрыв шарфом подбородок, Славка задремал, его словно мягко толкнуло в тёплую воду бесконечной реки. Услышав мерный шаг приближающейся толпы, он сонно приоткрыл глаза. Мимо тянулся из церкви крестный ход. Золотые огни свечей, зажатых в руках, озаряли лица, поразившие его одинаковой безмятежностью, словно не о чем было им просить Бога, не о чем горевать и тревожиться.
Почему они по-летнему одеты? Ситцевые платья на женщинах, казачья форма на мужчинах, дети в белых рубашонка. И кровь на одежде.
— Кто это? — Спросил он вслух, От людского потока отделился мальчик и пошёл прямо на Славку, протягивая ему свечу. Брови ребенка сдвинулись, он мучительно шевелил губами, как будто стремился что-то выговорить. Но вдруг отступил в толпу.
Крестный ход потянулся прямо в поле, на ту тропинку меж домами в другое село.
— Проснуться, проснуться, — заколотилось сознание, словно в ловушке. Славка открыл глаза, задыхаясь, отшатнулся от постамента, к которому во сне прислонился плечом. Площадь оставалась пустынной. Свет в церковных окнах больше не был заметен — то ли большинство свечей догорело, то ли, тут ему стало жутко, унес их в степь невозвратный крестный ход.
— Я ведь не Ленина сторожу, а чужой мир, где моих предков убивали, едва они вспоминали о том, что не пограничные псы Империи. Часовой чёртов. — Одиночество клонило к философии.

От здания сельской рады шагал высокий мужчина. Когда приблизился, Славка узнал его — из местной интеллигенции, старый учитель. Высокий лоб, абсолютно седые волосы зачёсаны назад, блестит оправа очков. Подошёл, крепко пожал Славкину руку, воскликнул:
— Как замечательно! Это ведь моя идея — поставить часового в Рождество. Среди украинцев есть католики, для них сегодня не праздник, вполне могут что-нибудь натворить.
— Я бы лучше там стоял, — Славка хмуро кивнул в сторону церкви.
— Как сказал Владимир Ильич, религия это род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ. Я лично атеист. Но большинству вера необходима как психологическая опора. Правда, сейчас она стала подпоркой власти. Взять хотя бы Россию.
— Разве вы не сторонник России? — Спросил Славка без интереса.
— Я не слишком доверяю Путину. Но в данный момент, в данный исторический момент, мы должны сплотиться вокруг него против Америки. Если бы не наша борьба, её ракеты уже стояли бы под Донецком.
— К чему Америке ракеты под Донецком? Современное оружие, по-своему смертельное для государства — экономические санкции. Или компьютерные вирусы, которые выводят из строя технику противника, стирают данные и открывают секретные архивы.
— Вы просвещенный юноша. И всё же здесь роют окопы и ходят в атаки, как сотню лет назад. Реальную войну с настоящими жертвами никто не отменял.
Славка хотел усомниться в нападении Америки, но решил, что тогда учитель не отвяжется от него до утра.
— Не замерзли? — Заботливо поинтересовался собеседник.
— Нет, — ответил Славка, хотя морозец чувствовался.
— Держитесь. Скоро утро.
И старый коммунист, козырнув, зашаркал обратно.
Из церкви вышел человек и направился к двери на колокольню.
— Будет звонить, — подумал часовой, зевнул и перекрестился. Из соседнего села уже доносился праздничный перезвон. Славка подумал, что сейчас в такой же церкви молятся о победе тому же Христу украинцы. Кого выберет Господь? На чьей он стороне? Обо всех скорбит, наверное.
Вдруг с колокольни вместо звона донёсся треск и грохот. Славка вздрогнул. На взрыв непохоже. Он бросился туда. Из церкви на шум вышли люди, оглядывались по сторонам. Славка, спотыкаясь в темноте на винтовой лесенке, цепляясь за перила, поспешно поднялся наверх. В темноте грудой лежали колокола с обломившейся балкой, на которой они были подвешены, под ними распластался человек. Славка, выглянув через перила, крикнул стоящим внизу: «Сюда! Звонаря придавило!» Он даже знал этого чернобородого парня из бывших семинаристов — рванул на Донбасс бороться с униатами, и вот как дело обернулось. На колокольню поднялись ещё несколько ополченцев. С бранью, надсаживаясь, стали поднимать, растаскивать колокола и деревянные обломки, чтобы вытащить звонаря, который голоса не подавал и кажется, уже отдал душу. Наконец обмякшее жалкое тело извлекли из-под груды дерева и железа.
В соседнем селе всё ещё звонили. Славка подошел к перилам, с колокольни посмотрел в сторону подсвеченных туч, и вдруг словно открылась перед ним вся Украина — в золотом сиянии над городами и селами, с блёстками куполов среди заснеженных крыш, перекликающаяся голосами колоколов, возносящая хор молитв к небесам. Он медленно спустился вниз, во тьму. На пустынной площади ветер по-прежнему игриво посвистывал в полой голове памятника. «Зачем я здесь? Почему? Кто мне эти люди? Свои? Наёмники, совки, местные отбросы...». Славка огляделся и позвал Буса, тот радостно подскочил к нему. Славка наклонился и тихо сказал:
— Уходим мы, Бус.
Тот, улыбаясь, вилял хвостом.
Славка повернулся в сторону своей чужой хаты, но потом махнул рукой — оружие с собой, паспорт с собой, крест на шее. Поспешно пересек площадь и, нырнув между домами, направился в чистое поле — туда, где исчез пригрезившийся ночью крестный ход. Наст после метели был плотным, идти легко.

© Влада ЧЕРКАСОВА

Сюрприз

* * *
— Ага-га! – У Цапа глупый смех. — Ага-га! Ты представляешь, летят себе «укропы» и вдруг ракета – херак! И капец! И крутое пике!
Он выглядит пожилым в свои тридцать пять, складки морщин на худом лице, мешки под мутными глазами, наверное, здоровье пробухал, — подозревает Чаки. Цап – механизатор из-под Донецка.
— Ты погоди радоваться, — бросает Клещ, беседующий с кем-то по мобильнику. — Кажется, гражданских сбили.
— Га? – Стихает Цап и вопросительно смотрит на Клеща. Тот, доброволец из России, статный, крепкий, словно родился в новеньком цифровом камуфляже, рассчитанном на украинский пейзаж. Бритоголовый, с хищным прищуром светлых глаз. Ни лишних жестов, ни пустых слов. Чаки пытается подражать Клещу. Тоже наголо подстриг свои светлые волосы, но мужественнее выглядеть не стал – лицо полудетское.
— Точно гражданских… — Погасшим голосом говорит Клещ.
— Ни фига себе.
— Знакомая звонила из Рассыпного, мол, здоровенный самолёт и куча «двухсотых» в поле, а некоторые прямо по дворам валяются.
— Мрак. И что теперь будет?
— А чёрт его знает. Из штаба приказывают съездить, посмотреть. Чаки, позови ребят.
Чаки на побегушках, самый младший в отряде, ему скоро семнадцать, родом из Тореза. В городе — две сестры, старшая и младшая. У старшей – двойняшки. Пока она работает, младшая за племянниками присматривает.
Несколько ополченцев сидят в кузове. Прохладно. Чаки поправляет на шее арафатку – подарок одного вернувшегося в Россию нацбола. Машина останавливается на краю поля, дальше идут пешком. Вокруг по пашне, по траве разбросаны пёстрые обрывки, обломки и тела в задранной изорванной одежде, словно боролись с кем-то и были побеждены. Чаки видел трупы не раз, но теперь их слишком много – некоторые с неестественно вывернутыми конечностями.
— Упокой, Господи! – Крестится Цап. – Но земля им не пухом была, однако. О, часы… — Он наклоняется и поднимает часы на оборванном ремешке. – Вытирает о штаны и суёт в карман. – А что? Они теперь типа выброшены.
— Всё растащат. – Говорит Клещ. – Надо охрану поставить.
— А я о чём? – Оживляется Цап. – Тут, наверное, куча баксов по кошелькам. Да?
— Скорее, на карточках. – Равнодушно замечает Клещ.
— Вон, ребята тоже ищут. Договоримся так: отсюда и до того колеса – наша территория и пусть не суются.
— Как знаешь, — Клещ отходит в сторону и звонит начальству.
— Много из себя понимает, — тихо говорит Цап Чаки. – Ему что, у него бизнес. Не робей, пацан.
Открывает чей-то рюкзак, обшаривает, вытягивает серый свитер с красивым выпуклым узором.
Чаки молчит, ему нехорошо. Он вспоминает похороны родителей – те разбились на машине два года назад. Теперь где-то в далёкой стране в десятках домов тот же ужас, рыдания, а потом людям придётся опознавать тела.
Но всеобщий азарт поисков поневоле захватывает и его. Держась подальше от мертвецов, парнишка оглядывается вокруг. На глаза попадается сумочка с золотистым орнаментом. Чаки быстро подбирает её, открывает, но денег там нет, банковских карт тоже. Это косметичка – яркие тюбики туши и помады, плоские коробочки с тенями и пудрой. Чаки косится на задумчиво оглядывающего самолёт Клеща, на прибарахляющегося Цапа, суёт косметичку в глубокий карман куртки.

Вечером, поднявшись по пыльной лестнице на второй этаж родного дома, Чаки заходит в узкий вонючий коридор, где обои пропитались запахами кухни и туалета, на ощупь находит дверь в комнату, толкает. На него устремляются взгляды двух малышей в застиранных майках и колготках и девочки лет пятнадцати — это младшая сеструха, Лиска. Вообще-то Алиса, но Лиской зовут за рыжие волосы. Пожалуй, только эта роскошная бронзовая грива скрашивает невыразительную внешность сестры. У Лиски круглое лицо, небольшие глаза и узкогубый рот. Чаки знает, что она давно мечтает о хорошей косметике, как будто это сделает её иной, поэтому и решил принести сестре косметичку. Там же всего навалом – куча всякой мелочи.
— У меня сюрприз. – Сообщает он и, выудив находку из кармана, прячет за спину. – Угадай, в какой руке?
— А что там? В левой! – Лиска ошиблась, но Чаки отдаёт ей подарок.
— Боже мой! – Восхищённо вскрикивает сестра. — Сколько же всё это стоит! Откуда?
— Нашёл. – Не врёт Чаки.
— Как это?
— Слышала, самолёт за городом навернулся? Вот там, около. – Он настороженно смотрит на Лиску, но та только удивленно качает головой, раскладывая на столе сокровища.
– Шикарно! Тушь голубая с подкручивающим эффектом! Пудра словно светится! А сколько губнушек! Вот такие я в рекламе видела – элитная косметика!
Пусть радуется. Чаки идёт на кухню, вытаскивает из холодильника кастрюлю с борщом и жадно ест.

Лиска обнаруживает на дне косметички маленькое фото, наверное, на документы — цветное изображение скуластой девушки с рыжеватыми волосами. Но как она хороша – глаза большие, губы чувственные. Странно – ещё несколько часов назад эта девушка сидела в кресле самолёта, смотрела в зеркальце, подкрашивала губы. Где она сейчас? Лиска представляет хозяйку косметички лежащей в густой траве среди цветов. Идеальной, как спящая принцесса. Теперь её красота перейдёт к Лиске вместе с фирменной тушью, тенями, пудрой, помадой. Лиска укладывает спать племянников, торопливо, проглатывая слова, читает сказку на ночь. Разогревает борщ для вернувшейся с работы старшей сестры. Убирается на кухне и, наконец, с чистой совестью садится за стол, начинает тщательно наносить макияж. Ей немного страшно. Но она не в силах отказаться от подарка.

Лиске хотелось бы пойти на танцы, но старшая сестра не разрешает, и девочка садится к компьютеру. В интернете начали упоминать о «Боинге». Лиска узнаёт, что пассажиры были из Нидерландов, Австралии, Британии. Почему-то название Нидерландов вызывает интерес – где это? Ей лень много читать, но она находит фотки. Там плантации тюльпанов, мельницы, улицы из разноцветных домов с высокими мансардами, старинные замки. Лиске кажется, что это и есть родина хозяйки косметички. Наверное, у неё был особняк, украшенный цветами, машина и симпатичный загорелый парень, похожий на Клеща – для Лиски на нём свет клином сошёлся.

Эх, жить бы в Нидерландах на чистенькой улице, носить модные шмотки, летать куда угодно. Чаки говорит, что в Европе полное скотство — детей усыновляют пидоры, наркоту свободно продают, толпы негров на улицах. Неужели за тюльпановыми плантациями в разноцветных домах такой ужас? Но там, наверное, не питаются капустой и перловкой год за годом. Не гадят в подъездах. Не стреляют друг друга непонятно за что.
Лиска смотрит в пыльное зеркало, висящее в коридоре – сейчас она действительно классная. Ей хочется поделиться с кем-то впечатлениями, девочка фотографируется на телефон и выкладывает фото в Контакте. Телефон тоже подарок брата. Подруги начинают хвалить фотографию, Лиска, не сдержавшись, интригующе замечает:
— Это косметика с поля. Понимаете?
Одноклассницы пишут в комментариях:
— Круто.
— А какие фирмы?
Лиска подробно рассказывает.
— А кто тебе подарил? А нам могут подогнать? – Любопытствуют подруги.
И вдруг оживлённый девичий диалог прерывается. В комментариях появляются чужие:
— Ты — конченая мразь! – Пишет незнакомый парень.
— А что такого? – Теряется Лиска.
— Колорадская сучка-воровка! – Возмущается какая-то киевлянка.
— Грабишь мёртвых?
— Да, я сепаратистка! И мне ваше мнение по фиг! Убейтесь об стену! – Пытается противостоять Лиска, вспомнив, что наглость – второе счастье. Но это не в её характере.
— Когда освободим Торез, получишь своё. – Угрожает тип в балаклаве.
— Теперь ты в списке. Врубилась? – Подключается ещё один.
— Скоро к тебе придут!
Лиска поспешно изменяет настройки, убирает фото. Потом указывает в профиле другой город, фамилию. А вдруг за ней и вправду придут? Парни в чёрном, когда брата с его автоматом не будет дома? Теперь и на улицу выйти страшно. Она видит у кого-то перепост и понимает, что фото уже расходится по чужим блогам. Но за что?

Командир орёт на Чаки матом. Если заменить нецензурные выражения более приемлемыми, смысл такой:
— Какого чёрта твоя сеструха светится на весь Интернет с косметикой из «Боинга»? Ты в курсе, что у хохлов уже в газетах об этом? Дискредитируешь Донбасс, тварь!
— Я ей хотел типа сюрприз на день рожденья. – Мямлит Чаки.
— Тебя бы расстрелять, чтоб другим наука была. Да другие тоже хороши — с телефонов чужих отвечают, придурки. Видишь, приказ? «Сдать все ценные вещи…».
— Кто же сдаст? – Снисходительно улыбается Клещ.
— Мне уже говорили, что ты святой, ничего не брал. – Командир как будто досадует и на Клеща.
— Но людей понять могу – им эти сюрпризы на головы упали. Правда, перемешаны с чужими руками, ногами. Но теперь народ к смерти относится просто. Да и нравы колхозные остались – всё вокруг моё. Местные на телегах подъезжали, охране говорят: мы вот эти железки подберём, да? А кресла можно?
— Сестра уже аккаунт закрыла, – жалобно говорит Чаки. – Другие вообще фоткались у самолёта.
— Пошёл отсюда, — Клещ больно хватает Чаки за плечо и толкает из комнаты. Но Чаки понимает, что его спасают.

Заплаканная Лиска сидит на балконе и смотрит в ночное небо, на запад. Ей чудится, что где-то там, в огромном «Боинге» благополучно возвращается домой в таинственные Нидерланды её двойник. За иллюминатором, ниже крыла — серые облака. Холодный свет в салоне, синие кресла, рыжая девочка, ничего не знающая о Донбассе, о «Буке» возле границы, о шагающем во тьму патруле – Клеще, Цапе и Чаки.

© Влада ЧЕРКАСОВА